Содержание
Читать Несколько слов о Мандельштаме
Георгий Викторович Адамович (1892-1972)
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О МАНДЕЛЬШТАМЕ
(Воздушные пути, 1961, №2 стр.87-101)
Есть небольшой, тесный круг людей, которые знают, — не думают, не считают, а именно знают, — что Осип Мандельштам — замечательный поэт.
Дождется ли он когда-нибудь широкого признания, как дождался его в наше столетие Тютчев или хотя бы Анненский, — о сколько-нибудь «широком» признании которого говорить, правда, не приходится, но к которому тянутся, И все настойчивее тянутся, нити какого-то особого, ревнивою восхищения, будто в его прерывистом, «мучительном» шепоте иные любители поэзии уловили нечто, именно к ним обращенное, им завещанное, такое, чего не нашли они у других русских лириков. Будущее Мандельштама не ясно. Он может надолго, и даже, пожалуй, навсегда, остаться поэтом «для немногих», — хотя, надо надеяться, эти «немногие» не дадут себя смутить или переубедить скептическим недоумением так называемой «толпы».
Что в конце концов определяет общее значение и ценность поэтического творчества? Не только самый состав слов, органичность ритма, прелесть отдельных строк, острота или меткость образов, но и то целое, что творчество безотчетно выразило.
Обратите внимание
Качество стихотворной ткани — на первом месте, при низком ее качестве все другое превращается в жалкие претензии, но не все им исчерпывается.
В этом смысле два величайших русских поэтических имени — Пушкин и Блок, и как бы ни поблекло кое-что из блоковского наследия, казавшегося когда-то головокружительно-прекрасным, — в частности «Двенадцать». — Блок один в наш век Пушкину противостоит и до известной степени ему отвечает и его продолжает.
Добавлю, что многие стихи Блока — из «Земли в снегу», из «Ночных часов», из «Седого утра» — дают ему на это и сами по себе, т. е. как стихи, неоспоримое право. Поэта надо судить не но срывам, и даже не по среднему его уровню, а по лучшему, что он дал, — и тут Блок за себя постоит.
Несравненны у него интонации, — в «Поздней осенью из гавани…», например! Блок был гением интонации, как до него Лермонтов, и незабываемы у него эти его вопросы, почти дословно повторяющиеся, «за сердце хватающие», будто проникнутые чувством круговой поруки перед тем, что может с человеком случиться. «В самом чистом, самом нежном саване сладко ль спать тебе, матрос?», «Анна, Анна, сладко ль спать в могиле?»…
Блок — это Россия, судьба и лицо России, как судьбой и лицом был Пушкин. Именно в этом их особенность, то, что их обоих выделяет и возвышает. Можно ли сказать, что пушкинские стихи, насильственно выхваченные из общего понятия «Пушкин», лучше тютчевских? Нет, едва ли.
Ответ самый правильный в том, что под непосредственным впечатлением некоторых пушкинских стихотворений кажется, что именно они в нашей литературе — лучшие, а под непосредственным впечатлением от Тютчева тоже кажется, что никто ни до, ни после него так по-русски не писал.
«Эти бедные селенья…» — одна из самых удивительных и сияющих драгоценностей нашей поэзии, как и «Последняя любовь», как и другое у Тютчева, — но так же, как и «Жил на свете…», или «Когда для смертного…» [1]
А все-таки, все-таки Тютчев — не Пушкин. Каждая вновь найденная записка Пушкина, два-три неизвестных слова его — событие, между тем как тютчевский архив не весь еще и разобран, а если при разборе и вызовет интерес, то не вызовет волнения, только с одним Пушкиным и связанного.
Кто мог пройти по Мойке мимо дома, где он умер, не ощутив в сотый раз того же давно знакомого волнения? Кому из петербуржцев Петербург не был дорог хотя бы отчасти потому, что это пушкинский город, в «строгом, стройном виде» своем на Пушкина похожий? Нет, долго было бы говорить обо всем этом… 29 января 1837 года — роковая дата не только в русской литературе, а шире, в истории России, и чем больше о дне этом думаешь, тем последствия его представляются неисчислимее. Пушкин как будто держал Россию в руках, удерживал ее, и когда его не стало, все начало катиться под гору. Идеализировать пушкинский век, каков он был в реальности, со всем, что было в нем жестокого и темного, бессмысленно. Но в пушкинском творчестве было обещание, было предвидение России, какой она в намеченных им линиях могла бы стать, и с его смертью все это исчезло, линии оказались искривлены, видение — или не понято, или сознательно отвергнуто.
Важно
Блок слабее, но представлять Россию было дано и ему. Блок — это не только стихи, как и Пушкин — это не только стихи, а голос и тема, радость и мука, подъем и падение, свобода и гибель, — не знаю, как сказать об этом яснее.
Блок — второй вслед за Пушкиным корифей русской поэзии. Есть блоковский мир, как есть пушкинский мир.
Есть царство Блока, и сознают они это или нет, все новейшие русские поэты — его подданные, даже если иные среди них и становятся подданными-бунтовщиками и подданными-отступниками.
Но нет мира мандельштамовского… Невольно останавливаюсь и спрашиваю себя: что же есть?
Мира нет, — что же есть? Есть скорей «разные стихотворения», чем поэзия, как образ бытия, как момент в истории народа и страны, есть только разные, разрозненные стихотворения, — но такие, что при мысли о том, что их, может быть, удалось бы объединить и связать, кружится голова.
Есть куски поэзии, осколки, тяжелые обломки ее, похожие на куски золота, есть отдельные строчки, — но такие, каких в наш век не было ни у одного из русских поэтов, ни у Блока, ни у Анненского. «Бессонница. Гомер.
Тугие паруса…» — такой музыки не было ни у кого, едва ли не со времени Тютчева, и что ни вспомнишь, все рядом кажется жилковатым. Когда-то, помню.
Совет
Ахматова говорила, после одного из собрании «Цеха»: «сидит человек десять-двенадцать, читают стихи, то хорошие, то заурядные, внимание рассеивается, слушаешь по обязанности, и вдруг какой-то лебедь взлетает над всеми — читает Осип Эмильевич!»
У меня лично был другой опыт, и я хочу им поделиться: может быть, кто-нибудь повторит и проверит его. Был в Париже литературный вечер, на котором мне пришлось говорить сначала о Мандельштаме, потом о Пастернаке, с соответствующими иллюстрациями, т. е. чтением их стихов.
Не могу сказать, по совести, чтобы я очень любил поэзию Пастернака, но что это поэт прирожденный, чрезвычайно даровитый и в своей даровитости, в своем творческом богатстве подкупающе расточительный, этого отрицать нельзя (Вяч. Иванов заметил об Анненском, или точнее — о его последователях — «скупая нищета», жестоко, но верно.
Но именно из этой «скупой нищеты» ведь и вышли все эти перебои, замедления, мерцания, скрипы, вздохи, все то, что создало единственный в своем роде, неповторимый «комплекс» поэзии Анненского: полная противоположность Крезу-Пастернаку, однако не только Крезу, а и дитяти Пастернаку, «учащейся молодежи»-Пастернаку, «вечному студенту»-Пастернаку)! [2]
Был в Париже литературный вечер, и после стихов Мандельштама пришлось мне читать стихи Пастернака.
Признаюсь, я не ждал, что переход окажется настолько тягостен, и старался поскорее оборвать чтение: сухой, короткий, деревянный звук, удручающе-плоский после мандельштамовской виолончели, после царственно-величавого его бархата! Да, словесный напор у Пастернака гораздо сильнее, метафорическая его фантазия неистощима, он будто гонится за словами, а потом слова бегут и гонятся за ним, и не то он ими владеет, не то они им, да, все это взвивается и падает какими-то словесными фейерверками или фонтанами, рассыпается многоцветными, радужными брызгами, да, если мне скажут, что Пастернак талантливее Мандельштама, я отвечу: может быть, не знаю, может быть… Но в поэзии ждешь последнего, крайнего, незаменимого, — иначе какой в ней толк? После таинственного, короткого счастья, промелькнувшего с Мандельштамом, на что мне блестящие метафоры? Маяковский назвал гениальным четверостишие Пастернака, где рифмуется «Шекспирово» и «репетировал». Это действительно блестящее четверостишие, на редкость находчивое, и в этой плоскости Мандельштаму до Пастернака далеко. Но попробуйте прочесть вслух «Бессонницу» или «В Петербурге мы сойдемся снова», а вслед за тем любое стихотворение Пастернака, — неужели не станет ошеломляюще ясно, что все эти фейерверки немножко «ни к чему», если из словосочетаний, сравнительно с ними простых, может возникнуть такая музыка, неужели люди, действительно понимающие поэзию, чувствующие стихи, не согласятся, что это так?
…слишком красив, чтобы быть просто другом!
И майской ночью в белом дыме,И в завываньи зимних пургТы всех прекрасней, несравнимый
Блистательный Санкт-Петербург!
Н. Агнивцев
«Пушкин. Тютчев. Некрасов. Блок. Ахматова. Мандельштам… Это всё — псевдонимы. Автор — Петербург.»
(с) Л. Чуковская
«Питер… особый воздух, атмосфера и настроение. Это город, прячущий в закоулках двустворчатые окошечки, расположенные у самой земли, старинные обветшалые здания и ветхие особнячки.
Здесь можно встретить «Булочные», от которых веет ароматом свежевыпеченного хлеба, и трактир с прекрасной русской кухней и музыкой. Прогулка по Питеру – все равно что прочтение дневника жизни.
Северный порыв ветра сдувает с тротуара снежную «простынь», а заодно проникает в душу, заигрывая с чувствами и воспоминаниями. В Москве все дни как нити большого клубка, который катится без остановки. В Питере время более уважительно относится к жителям и туристам.
Это особо хорошо заметно на лицах людей. Они эмоциональные, спокойные, задумчивые, веселые, печальные… В них нет напряжения и безоглядности на мир…» (с) Олег Рой
«Питер — это папа, а Москва — мама; они в разводе, и живёшь ты, понятно, с мамой, властной, громогласной, поджарой теткой под сорок, карьеристкой, изрядной стервой; а к папе приезжаешь на выходные раз в год, и он тебя кормит пышками с чаем, огорошивает простой автомагистральной поэзией типа «Проезд по набережным Обводного канала под Американскими мостами — закрыт» и вообще какой-то уютнейший, скромнейший дядька, и тебе при встрече делается немедленно стыдно, что ты так редко его навещаешь.» (с) В. Полозкова
«Величие Петербурга исполнено глубокого смысла; этот могущественный город, одержавший победу над льдами и болотами, дабы впоследствии одержать победу над миром, потрясает — потрясает не столько взор, сколько ум!» (с) Астольф де Кюстин
«Как сумел человеческий ум, глаз собрать столько в одну перспективу?! Город невероятно мощный, массивный, строгий, и вместе с тем непредсказуемо чувственный. От его совершенства захватывало дух.»
(с) Е. Котова
«Камни или не камни, объясняйте это как хотите, но в Петербурге есть эта загадка — он действительно влияет на твою душу, формирует ее. Человека, там выросшего или, по крайней мере, проведшего там свою молодость, — его с другими людьми, как мне кажется, трудно спутать.» (с) Иосиф Бродский
«А, может быть, в Питер, и всё образуется…» (с) Земфира
Осип Мандельштам (стр. 1 из 3)
XX век принес человеку неслыханные страдания, но и в этих испытаниях научил его дорожить жизнью, счастьем: начинаешь ценить то, что вырывают из рук.
В этих обстоятельствах с новой силой проявилось подспудное, тайное, изначальное свойство поэзии, без которого все другие теряют силу. Свойство это – способность вызывать в душе человека представление о счастье. Так устроены стихи, такова природа стиховой речи.
Анненский, Кузмин, Ахматова, Мандельштам вернули слову его предметное значение, а поэзии – вещность, красочность, объемность мира, его живое тепло.
Осип Эмильевич Мандельштам – поэт, прозаик, критик, переводчик, — творческий вклад которого в развитие русской литературы требует внимательного историко-литературного анализа.
Обратите внимание
Осип Мандельштам родился в 1891 году в еврейской семье. От матери Мандельштам унаследовал, наряду с предрасположенностью к сердечным заболеваниям и музыкальностью, обостренное чувство звуков русского языка.
Мандельштам вспоминает: “Что хотела сказать семья? Я не знаю. Она была косноязычна от рождения — а между тем у нее было что сказать. Надо мной и над многими современниками тяготеет косноязычие рождения. Мы учились не говорить, а лепетать — и, лишь прислушиваясь к нарастающему шуму века и выбеленные пеной его гребня, мы обрели язык.”.
Мандельштам, будучи евреем, избирает быть русским поэтом — не просто “русскоязычным”, а именно русским. И это решение не такое само собой разумеющееся: начало века в России — время бурного развития еврейской литературы, как на иврите и на идише, так, отчасти, и на русском языке. Выбор сделан Мандельштамом в пользу русской поэзии и “христианской культуры”.
Все творчество Мандельштама можно разбить на шесть периодов:
1908 – 1911 – это «годы ученья» за границей и потом в Петербурге, стихи в традициях символизма;
1912 – 1915 — Петербург, акмеизм, «вещественные» стихи, работа над «Камнем»;
1916 – 1920 — революция и гражданская война, скитания, перерастание акмеизма, выработка индивидуальной манеры;
1921 – 1925 — промежуточный период, постепенный отход от стихотворства;
1926 – 1929 — мертвая стихотворческая пауза, переводы;
1930 – 1934 — поездка в Армению, возвращение к поэзии, «московские стихи»;
1935 – 1937 — последние, «воронежские» стихи.
Первый, наиболее ранний, этап творческой эволюции Мандельштама связан с его «учебой» у символистов, с участием в акмеистическом движении. На этом этапе Мандельштам выступает в рядах писателей-акмеистов. Но как же при этом очевидна его особость в их среде! Не искавший путей к революционным кругам поэт пришел к среде, во многом для него чужой.
Вероятно, он был единственным акмеистом, который так отчетливо ощущал отсутствие контактов с «миром державным».
Впоследствии, в 1931 году, в стихотворении «С миром державным я был лишь ребячески связан…» Мандельштам поведал, что в годы юности он насильственно принуждал себя к «ассимиляции» в чужеродном литературном кругу, слитом с миром, который не дал Мандельштаму реальных духовных ценностей:
И ни крупицей души я ему не обязан,
Как я ни мучал себя по чужому подобью .
Важно
В раннем стихотворении «Воздух пасмурный влажен и гулок…» прямо сказано об отчужденности, разобществленности, гнетущей многих людей в «равнодушной отчизне», — царской России:
Я участвую в сумрачной жизни,
Где один к одному одинок!
Это осознание социального одиночества порождало у Мандельштама глубоко индивидуалистические настроения, приводило его к поискам «тихой свободы» в индивидуалистическом бытии, к иллюзорной концепции самоотграничения человека от общества:
Недоволен стою и тих
Я – создатель миров моих …
(«Истончается тонкий тлен…»)
Мандельштам – искренний лирик и искусный мастер — находит здесь чрезвычайно точные слова, определяющие его состояние: да, он и недоволен, но и тих, смиренен и смирен, его воображение рисует ему некий иллюзорный, сфантазированный мир покоя и примирения. Но реальный мир бередит его душу, ранит сердце, тревожит ум и чувства. И отсюда в его стихах столь широко «разлившиеся» по их строкам мотивы недовольства действительностью и собой.
В этом «отрицании жизни», в этом «самоуничижении» и «самобичевании» есть у раннего Мандельштама нечто роднящее его с ранними символистами.
С ранними символистами юного Осипа Мандельштама сближает и ощущение катастрофичности современного мира, выраженное в образах бездны, пропасти, обступающей его пустоты. Однако, в отличие от символистов, Мандельштам не придает этим образам никаких двусмысленных, многосмысленных, мистических значений.
Он выражает мысль, чувство, настроение в «однозначащих» образах и сравнениях, в точных словах, приобретающих иной раз характер определений. Его поэтический мир – вещный, предметный, порою «кукольный».
В этом нельзя не почувствовать влияния тех требований, которые в поисках «преодоления символизма» выдвинули предакмеистские и акмеистские теоретики и поэты, — требований «прекрасной ясности» (М.Кузмин), предметности деталей, вещности образов (С.Городецкий).
В таких строках, как:
Немного красного вина,
Немного солнечного мая, —
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна, —
(«Невыразимая печаль…»)
Мандельштам необычайно близок к М.Кузмину, к красочности и конкретности деталей в его стихах.
Было время, — годы 1912-1916, — когда Мандельштама воспринимали как «правоверного» акмеиста. Поэт в ту пору сам содействовал такому восприятию его литературной позиции и творчества, вел себя как дисциплинированный член объединения. Но на самом деле он разделял далеко не все принципы, заявленные акмеистами в их декорациях.
Весьма отчетливо можно увидеть различия между ним и таким поэтом акмеизма, каким был Н.Гумилев, сопоставив творчество обоих поэтов. Мандельштаму были чужды подчеркнутый аристократизм Гумилева, его антигуманистические идеи, холодность, бездушный рационализм ряда его произведений.
Не только политически – в отношении к войне, революции – Мандельштам разошелся с Гумилевым, но и творчески. Как известно, Гумилев, претендовавший на преодоление символизма, его философии и поэтики, капитулировал перед ним, вернулся к символическому мистицизму и социальному пессимизму.
Совет
Развитие Мандельштама было иным, противоположным: религиозность и мистика никогда не были ему свойственны, путь его эволюции был путем преодоления пессимистического мироотношения.
Литературные источники поэзии Мандельштама коренятся в русской поэзии XIX века, у Пушкина, Батюшкова, Баратынского, Тютчева.
Культ Пушкина начинается в творчестве Мандельштама уже на страницах книги «Камень». Петербургская тема у него овеяна «дыханием» пушкинского «Медного всадника»: тут и преклонение перед гением Петра, тут и образ пушкинского Евгения, резко противопоставленный «миру державному», образу предреволюционного, буржуазно-дворянского Петербурга:
Летит в туман моторов вереница,
Самолюбивый, скромный пешеход,
Чудак Евгений, бедности стыдится,
Бензин вдыхает и судьбу клянет!
(«Петербургские строфы»)
Тютчев также один из любимых русских поэтов Мандельштама, один из его учителей. В одной из своих ранних статей «Утро акмеизма» автор «Камня» прямо указывал на то, что заголовок его первой книги вызван к жизни тютчевским воздействием. «…Камень Тютчева, что, «с горы скатившись, лег в долине, сорвавшись сам собой или низвергнут рукой»- есть слово»,- написал Мандельштам.
Поэт, влюбленный в отечественную историю и в родной русский язык, Осип Мандельштам, подобно своим великим учителям, был отличным знатоком и приемником ряда лучших традиций мировой литературы. Он хорошо знал и любил античную мифологию и щедро пользовался ее мотивами и образами, знал и любил поэтов античных времен – Гомера, Гесиода, Овидия, Катулла.
В 1915 и в 1916 годах в поэзии Осипа Мандельштама появились отчетливые антицаристские и антивоенные мотивы. Цензура не дала поэту обнародовать стихотворение 1915 года «Дворцовая площадь», в котором она с полным основанием усмотрело вызов Зимнему дворцу, двуглавому орлу.
В 1916 году поэт написал два антивоенных стихотворения, одно из которых появилось в печати только в 1918 году. Это стихотворение «Собирались эллины войною…» направленно против коварной, захватнической политики Великобритании. Другое антивоенное произведение – «Зверинец» — вышло в свет после революции, в 1917 году.
Прозвучавшее в нем требование мира, выражало настроение широких народных масс, как и призыв к обузданию правительств воюющих стран.
Так еще в канун революции в творчество Осипа Мандельштама вошла социальная тема, решаемая на основе общедемократических убеждений и настроений.
Обратите внимание
Ненависть к «миру державному», к аристократии, к военщине сочеталась в сознании поэта с ненавистью к буржуазным правительствам ряда воюющих европейских стран и к отечественной буржуазии.
Именно поэтому Мандельштам иронически отнесся к деятелям Временного правительства, к этим врагам мира, стоявшим за продолжение войны «до победного конца».
Исторический опыт военных лет, воспринятый отзывчивым сердцем поэта, подготовил Мандельштама к политическому разрыву со старым миром и принятию Октября.
При этом возникшее у поэта отвращение к сердечно-холодной интеллектуальной элите, к снобизму также содействовало его отходу от акмеистической группы. Литераторы из «Цеха поэтов» стали ему духовно чуждыми.
Нравственно опустошенные эстеты вызывали у него раздражение и негодование.
«Октябрьская революция не могла не повлиять на мою работу, так как отняла у меня «биографию», ощущение личной значимости. Я благодарен ей за то, что она раз навсегда положила конец духовной обеспеченности и существованию на культурную ренту… Чувствую себя должником революции…»,- писал Мандельштам в 1928 году.
Все написанное поэтом в этих строках было сказано с полной, с предельной искренностью. Мандельштам действительно тяготился «биографией» — традициями семейной среды, которые были ему чужды.
Революция помогла рубить путы, сковывающие его духовные порывы. В отказе от ощущения личной значимости было не самоуничижение, а то духовное самочувствие, которое было свойственно ряду писателей-интеллигентов (Брюсову, Блоку и др.
) и выражало готовность пожертвовать личными интересами во имя общего блага.
Как читать Мандельштама
15 августа 2016Литература
Объясняем на примере пяти стихотворений
Автор Олег Лекманов
Ключ к поэтическому миру Осипа Эмильевича Мандельштама можно найти в его собственном определении слова как такового из программного эссе «Разговор о Данте» (1933): «Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку». Но что значит «смысл торчит в разные стороны»? Попробуем понять, разобрав под определенным углом пять стихотворений Мандельштама, двигаясь от ранних к поздним.
Осип Мандельштам. 1912 годHeritage Images / Getty Images
1. «Заснула чернь. Зияет площадь аркой» (1913)
Сначала это стихотворение называлось «Дворцовая площадь». Потом Мандельштам снял заглавие.
Не для того ли, чтобы читатель сам разгадал несложную топографическую загадку текста, опираясь на подсказку в первой строке: «Зияет площадь аркой» (имеется в виду арка здания Главного штаба, через которую попадают на Дворцовую площадь с юга)? Три куда более сложные загадки — в третьей и четвертой строках.
О каком Арлекине, каком Александре и каком звере идет речь в стихотворении? Общее направление поиска задано в пятой строке: «Курантов бой и тени государей». Вспомним, что год написания стихотворения, 1913-й, был годом пышного празднования 300-летия династии Романовых, и попробуем поискать Арлекина и Александра среди представителей этой династии.
Кто из них лучше подходит на роль Арлекина? Павел I, который в профиль действительно похож на этого персонажа итальянской комедии дель арте? Или Александр I, о котором Пушкин написал: «В лице и в жизни арлекин»? Или Николай I, к которому Тютчев в кратком поэтическом некрологе обратился с упреком: «Ты был не царь, а лицедей»? А кто такой Александр? Это Александр I, которого, как лисица под плащом спартанского мальчика, грыз заговор будущих декабристов? Или умерший от ран в Зимнем дворце Александр II, которого убили народовольцы? Их в консервативной поэтической публицистике часто клеймили как современное коллективное воплощение апокалиптического Зверя.
Важно
По-видимому, Мандельштам сознательно хотел, чтобы читатель перебирал в памяти эти и многие другие версии.
В восемь строк своего стихотворения он спрессовал едва ли не всю историю дома Романовых, о финале царствования которых он в 1922 году напишет: «Императорская Россия умерла как зверь — никто не слышал ее последнего хрипа». Зверь — императорская Россия, и зверь — заговорщики и революционеры, которые ее погубили.
Смысл образов стихотворения вполне намеренно «торчит» в противоположные стороны. Неслучайно стихотворение завершается синтаксически двусмысленной просьбой. Чтó значит «участвовать в твоей железной каре»? Участвовать в каре, которую будет вершить Россия, или участвовать в каре, которую будут вершить над Россией?
2. «С веселым ржанием пасутся табуны…» (1915)
Если в «Заснула чернь. Зияет площадь аркой» у образов Арлекина и Александра несколько исторических венценосных прототипов, то в этом стихотворении двоится, если не троится, само лирическое «я»:
Кто этот «я», вспоминающий «Цезаря прекрасные черты», находясь на самом краю Римской империи? Ответ очевиден: это Публий Овидий Назон, сосланный императором Августом Октавианом в далекую Сарматию.
Свое стихотворение Мандельштам написал в августе 1915 года в Коктебеле.
В это время он был студентом Петербургского университета, готовился к изучению латинских авторов в следующем семестре и, вероятно, штудировал предисловие великого античника Фаддея Францевича Зелинского к балладам и посланиям Овидия.
В этом предисловии пересказывалась легенда о том, что великий римский изгнанник на закате жизни написал стихотворение «для своих новых сограждан» на «их языке»: «Чужестранец, над непонятной речью которого они некогда смеялись, сделался для них своим, сделался их первым поэтом. По примеру культурных городов они почтили его венком. Овидий не остался нечувствительным. Таков примирительный свет вечерней зари, затеплившийся над главою поэта, когда луч его счастливого солнца навеки для него угас».
«С веселым ржанием пасутся табуны…», по-видимому, и следует считать стихотворением на «варварском языке», написанным за римского поэта Мандельштамом. Ведь овидиевский подлинник не сохранился, если и вообще существовал.
Вместе с тем внимательный читатель мандельштамовского стихотворения не может не заметить по меньшей мере двух пушкинских хрестоматийных цитат, инкрустированных в текст. Это без изменений взятое из элегии «На холмах Грузии лежит ночная мгла…» предложение «Печаль моя светла».
И — «исправляющая» великий оксюморон из «Осени» Пушкина («Люблю я пышное природы увяданье») — строка «Средь увядания спокойного природы». Пушкин, сосланный в Кишинев, прямо отождествил себя с изгнанным римским поэтом в своем послании «К Овидию»:
Мандельштам оглядывается на изгнанника Пушкина, оглядывавшегося на сосланного Овидия, и так возникает ситуация циклического временнóго повторения: Мандельштам, оставаясь самим собой, одновременно превращается и в Пушкина, и в Овидия. «Мы свободны от груза воспоминаний.
Совет
Зато сколько радостных предчувствий: Пушкин, Овидий, Гомер, — писал поэт позднее в своей статье «Слово и культура».
— Когда любовник в тишине путается в нежных именах и вдруг вспоминает, что это уже было: и слова, и волосы — и петух, который прокричал за окном, кричал уже в Овидиевых тристиях, глубокая радость повторенья охватывает его, головокружительная радость…»
3. «Где ночь бросает якоря…» (1920)
Стихотворение, вероятно, было написано в Крыму, где поэт мог наблюдать массовый исход участников Белого движения из России. Как Мандельштам отнесся к этому исходу? На чьей стороне он был в противостоянии между белыми и красными?
Очевидно, что центральный образ стихотворения — «сухие листья октября» — связан с октябрьским переворотом 1917 года, разделившим почти всех взрослых мужчин страны на красных и белых. Куда труднее ответить на вопрос, кого Мандельштам уподобляет «сухим листьям октября».
Тех, кто устроил революцию, или тех, кто им противостоял? Мандельштамоведы до сих пор ожесточенно спорят об этом и приводят разнообразные аргументы в пользу обеих точек зрения. Не могут они договориться и о том, какую роль в последней строке стихотворения играют «звезды».
Они противопоставлены красноармейским, большевицким звездам или сливаются с ними до неразличимости?
Можно предположить, что возможность двоякой интерпретации стихотворения была изначально предусмотрена и даже заложена в текст самим автором, не желавшим полностью ассоциировать свою позицию ни с той, ни с другой стороной.
«Революция ударила ему в голову, как крепкое вино ударяет в голову человеку, никогда не пившему, — вспоминает о настроениях Мандельштама этой поры поэт Рюрик Ивнев.
— Я никогда не встречал человека, который бы так, как Осип Мандельштам, одновременно и принимал бы революцию, и отвергал ее».
4. «Мастерица виноватых взоров…» (1934)
Может показаться, что поэтическое слово-пучок использовалось поэтом только в исторических и гражданских стихах. Но это не так. Это стихотворение Анна Ахматова однажды назвала «лучшим любовным стихотворением ХХ века». Оно обращено к поэтессе и переводчице Марии Петровых. В центре — два персонажа: слабая женщина и сильный мужчина.
При этом слабая женщина предстает покорительницей сильного мужчины и даже его палачом («Ты, Мария, — гибнущим подмога»). Для порабощения мужчины женщина коварно пользуется своей плотской привлекательностью. Мужчина в финале сам стремится навстречу гибели; он не в силах противиться эротическому желанию: «Уходи. Уйди. Еще побудь».
Поскольку в пятой строфе лирическая героиня названа «турчанкой», а герой в четвертой — «янычаром», можно предположить, что изображение рыб во второй строфе — метафорическое описание коитуса. К такому приему часто прибегали восточные сказители, поскольку прямых любовных сцен традиция не допускала. Так, рыбы часто выступали в роли фаллической эмблемы.
Обратите внимание
Особенно выразительна строка «Полухлебом плоти накорми» — то есть накорми своей плотью, как рыб кормят крошками хлеба. Однако «турчанка» — еще и Мария, то есть Дева. А это позволяет взглянуть на образы совершенно по-другому.
Рыбы оказываются символом Христа, кормление «полухлебом плоти» — причастием, а строка «Ты, Мария, — гибнущим подмога» прочитывается не как «ты помогаешь гибнуть», а как «ты помогаешь гибнущим, спасаешь их».
При таком взгляде на лирическую героиню особое значение приобретает десятая строка стихотворения: «Наш обычай сестринский таков».
Не содержит ли она, как предположил филолог Константин Елисеев, намек на сестринскую службу Красного Креста, одной из эмблем которой является красный полумесяц? «…Этот крошечный, летуче-красный, / Этот жалкий полумесяц губ».
Одновременно полумесяц — один из главных символов ислама, оказывающийся в стихотворении в том же ряду, что и «янычар», «турчанка», «кривой».
Получается, что в образе лирической героини стихотворения «Мастерица виноватых взоров…» поэт объединяет христианку Марию и мусульманку Зарему из пушкинского «Бахчисарайского фонтана».
В одном из эпизодов этой поэмы описываются жены хана Гирея, которые «…с детской радостью глядели, / Как рыба в ясной глубине / На мраморном ходила дне».
Не отсюда ли устаревший оборот «ходят рыбы» в стихотворении Мандельштама?
5. «Железо» (1935)
«Принцип пучка» в этом, одном из самых загадочных мандельштамовских стихотворений периода воронежской ссылки доведен до предела. Это затрудняет понимание текста: очень уж в разные стороны «торчит» смысл из ключевого слова «железо».
С одной стороны, Мандельштам пользуется здесь вполне традиционными значениями. Железный — сверхтвердый; железный век — неумолимая поступь времени.
Филолог Александр Долинин цитирует хрестоматийный ленинский афоризм «Нам нужна мерная поступь железных батальонов пролетариата» и в связи с «Железом» советует вспомнить элементарные энциклопедические сведения об этом элементе.
В чистом виде он содержится лишь в метеоритах (отсюда, вероятно, «железные шары» в стихотворении Мандельштама). Но также железо можно отыскать в составе воды (третья строка), крови (в четвертой строке, возможно, описывается, как железо окрашивает розовое тело младенца или желанной женщины) и растений (шестая строка).
Важно
Всё это так. И это хорошо объясняет смыслы, «торчащие» из отдельных образов стихотворения «Железо». Но общий смысл если и проясняется, то с очень большим напряжением.
Помимо всего прочего, стихотворение перенасыщено словами с корнем «желез»: если учитывать заглавие, из 29 неслужебных слов стихотворения таких девять.
Кажется, и сам Мандельштам это чувствовал — во всяком случае, он тревожно спрашивал жену в одном из писем: «Хорошо ли „железясь“?»
Как и некоторые другие воронежские поэтические произведения Мандельштама (в первую очередь программные «Стихи о неизвестном солдате» 1937 года), «Железо» настолько загружено (кто захочет, скажет «перегружено») противоположно заряженными смыслами, что это даже затрудняет его целостное восприятие.
См. также
Эпизод Олега Лекманова из курса «Русская литература XX века. Сезон 4» о стихотворении «На розвальнях, уложенных соломой…»
Литература
Расставляем по местам семь частей знаменитой саги
Ответы на вопросы — Мандельштам — Сочинение
Какие известны прозаические произведения О. Мандельштама?
«Мандельштам писал не рассказы, повести, очерки или романы, а прозу или стихи. Других определений он не употреблял», — писала его вдова Н.Я. Мандельштам в своей «Второй книге» воспоминаний. «Проза, как и всегда, дополняет и проливает свет на стихи… Работая над прозой, О.М. определял свое место в жизни, утверждая позицию, находил то, на чем стоит…».
Его автобиографическая проза: «Шум времени» и «Египетская марка» (1927-1928), «Четвертая проза» (1929). По словам Н.Я.
Мандельштама, «название это домашнее — она четвертая по счету, включая статьи, а цифра появилась по ассоциации с сословием, о котором он думал, и с Римом — ведь наш-то Рим тоже был четвертым…».
Именно эта проза расчистила путь стихам, определила место О.М. в действительности и вернула чувство правоты… Корни «Четвертой прозы» — биографические».
Среди других прозаических вещей можно выделить литературно-критические работы и газетно-журнальные материалы.
Свое поэтическое творчество Мандельштам старался осмыслить уже в ранних критических работах. Эти работы, написанные в 1915-1924 гг., позже были объединены в сборник «О поэзии», вышедший в 1928 г.
В статье «Барсучья нора» (1922), посвященной А.
Блоку, «певцу Незнакомки и русской культуры», Мандельштам писал: «Век — барсучья нора, и человек своего века живет и движется в скупо отмеренном пространстве, лихорадочно стремится расширить свои владенья и больше всего дорожит выходами из подземной норы». Статья «О природе слова» (1922) посвящена исследованию поэтического языка. Та же тема в «Заметках о поэзии».
Статья «Девятнадцатый век» (1922) о традициях литературы, о развитии европейской культуры.
Совет
В статье «Выпад» (1924) Мандельштам дал свое понимание истории современной поэзии, когда литературный «…род распался, и наступило царство личности, поэтической особи… а каждая особь стояла отдельно с обнаженной головой».
В 1933 г. написано эссе «Разговор о Данте» — значительное литературоведческое исследование, многое разъясняющее и в творчестве самого Мандельштама. В этом же году в журнале «Звезда» напечатаны очерки «Путешествие в Армению».
Как вспоминала вдова поэта, «статейная проза всегда писалась по заказу — для журнала или газеты — в несколько часов… Очерковая проза началась в Харькове в 1922 г.».
В конце 20-х гг. Мандельштам как журналист сотрудничает с газетой «Московский комсомолец» (1929-1930), печатает очерки в журнале «Огонек» («Меньшевики в Грузии», «Первая международная крестьянская конференция» и др.).
В 30-е гг., во время пребывания в Воронеже, Мандельштам иногда получал заказы на местном радио, писал очерки, готовил передачи (например, радиопередача «Юность Гете»).
Какие реминисценции из русской литературы XIX века в лирике О. Мандельштама вам известны?
В статье «Барсучья нора» Мандельштам писал: «Установление литературного генезиса поэта, его литературных источников, его родства и происхождения сразу выводит нас на твердую почву».
Выявление «литературных источников» важно и для изучения поэзии самого Мандельштама, так как в его творчестве продолжаются традиции мировой литературы, в особенности русской поэзии XIX в.
«Современная русская поэзия… была предсказана всем поэтическим прошлым нашей страны…», — писал поэт.
Для раскрытия всей глубины смысла стихов Мандельштама необходимо узнавать цитаты, понимаемые как «любой элемент чужого текста, включенный в авторский («свой») текст». При этом необходимо, чтобы читатель узнал привлеченный «фрагмент независимо от степени точности его воспроизведения как чужой.
Только в этом случае у него возникнут ассоциации, которые и обогатят авторский текст смыслами текста-источника». В статье «Разговор о Данте» Мандельштам писал об этом: «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна».
Пушкинские точные цитаты, реминисценции (небуквальное, приблизительное воспроизведение чужих структур, слов, напоминающих о других произведениях) часто встречаются в стихах Мандельштама.
В «Петербургских строфах» (1913) сталкиваются в одном стихотворении два пушкинских персонажа: Онегин («Тяжка обуза северного сноба — Онегина старинная тоска…») и бедный Евгений из «Медного всадника» («…Самолюбивый, скромный пешеход, — Чудак Евгений — бедности стыдится, Бензин вдыхает и судьбу клянет!»).
Обратите внимание
О поэме «Медный всадник» напоминают строки стихотворения «Дев полуночных отвага…» (1913) («Если явь — Петра творенье, Медный всадник и гранит?»). В стихотворении «С веселым ржанием пасутся табуны…» (1915) прямая цитата из пушкинского стихотворения «На холмах Грузии»: «…печаль моя светла…».
Как пишет исследователь, «пушкинские образы Мандельштам „проигрывает” заново, по-своему, и главное у него — историческая перспектива: противостоящий самодержавной государственности Евгений „бензин вдыхает”, т.е. живет в современности. Он фатально вдвинут в историческую перспективу, из которой не вырваться и где он обречен».
Заглавие первого сборника стихов Мандельштама связано со стихотворением Ф.И. Тютчева «С горы, скатившись, камень лег в долине…».
На это есть указание самого Мандельштама: в статье «Утро акмеизма» он писал, что «поднимает тютчевский камень» и кладет его в основу своего здания: «…камень Тютчева, что, „с горы скатившись, лег в долине, сорвавшись сам собой иль был низвергнут мыслящей рукой”, — есть слово».
К тютчевской поэзии отсылает и название стихотворения Мандельштама «Silentium” (1910). В стихотворении «Слух чуткий парус напрягает…» (1910) строки «И призрачна моя свобода», «Твой мир, болезненный и странный» — перефразированные тютчевские «Лишь в нашей призрачной свободе…» (стих. «Певучесть есть в морских волнах…») и «Твой день — болезненный и страстный» (стих. «О вещая душа моя!..»).
В мандельштамовской «Оде Бетховену» в строке «Полнеба охватил костер» есть реминисценция из стихотворения Тютчева «Последняя любовь»: «Полнеба обхватила тень…».
В стихах 1924 г. «Концерт на вокзале» строка «И ни одна звезда не говорит…» напоминает о стихотворении Лермонтова «Выхожу один я на дорогу…» («…Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу. И звезда с звездою говорит»).
Мандельштам, по воспоминаниям его жены, очень высоко ценил фольклор — русские каторжные песни, в частности; с 30-х гг. вплотную занялся древнерусской литературой. Поэты
Важно
XVIII-XIX вв. — Державин, Батюшков, Языков, Веневитинов, Лермонтов, Фет, Пушкин и Тютчев — не раз упоминаются в его стихах.
Для Мандельштама характерно обращение к мировой художественной культуре. Приведите соответствующие примеры, назовите известные вам стихотворения, подтверждающие это положение.
На вопрос, что такое акмеизм, О. Мандельштам ответил: «Тоска по мировой культуре». Это было в тридцатых годах. Позже он написал: «…И ясная тоска меня не отпускает От молодых еще воронежских холмов К всечеловеческим, яснеющим в Тоскане…». В этих стихах, быть может, яснее, чем где-либо, определено его отношение к Италии, Средиземноморью.
В юности Мандельштам, находясь в Сорбонне и Гейдельберге (1908-1910), выучил французский и немецкий языки, посетил дважды Италию, позже занимался итальянским языком. С 1911 г., когда он поступил на романо-германское отделение историко-филологического факультета Петербургского университета, изучал мировую литературу.
В книге «Тристии» основной литературный источник — поэзия античного мира, «ионийский мед», в этом смысле стихотворения цикла называют «классицистическими», т.е. ориентированными на классическую поэзию античности. Название взято из Овидия («Скорбные элегии»).
Для стихотворений Мандельштама цикла «Тристии» характерны подчеркнуто архаизированная, возвышенная лексика, понятия, связанные с античностью; особый размер (гекзаметр); отсылка к древним легендам и мифам (Геракл, Персефона, Психея).
Соответственно и литературные реминисценции связаны с поэмами Гомера (Елена, Приам, Пенелопа), а также поэта французского классицизма XVII в. Расина («Федра»),
Ф. М. Достоевский создавал роман «Бесы» как описание «недавних и странных событий», как «хронику», «историю» [1]. Для классика русской литературы была важна документальная точность, перечисление исторически важных дета
«ТЮТЧЕВСКИЙ КАМЕНЬ» В ТВОРЧЕСТВЕ О. МАНДЕЛЬШТАМА
Говоря о творческом генезисе О. Мандельштама, надо отметить его любовь к Пушкину, увлечение Державиным, Батюшковым, Лермонтовым, Фетом, интерес к Баратынскому, Языкову. Однако поэтом-учителем был для него Тютчев. Написанное Ф.И.
Тютчевым стихотворение «С горы скатившись, камень лёг в долине» стало своеобразным краеугольным камнем в раннем творчестве Мандельштама.
Поясняя смысл заглавия своего первого сборника «Камень», поэт в статье «Утро акмеизма» писал, что он поднял «тютчевский камень» и положил его «в основу своего здания».
Неслучайно три первых сборника стихов Мандельштам выпускает под одним и тем же названием – «Камень». В «Разговоре о Данте» Мандельштам уточняет для себя: «Камень – импрессионистский дневник погоды, накопленный миллионами лихолетий; но он не только прошлое, он и будущее: в нём есть периодичность. Он алладинова лампа, проницающая геологический сумрак будущих времён».
Значит, для поэта тютчевский камень – это символ поиска связи времён, причин тех или иных явлений, определение места человека в мире природы, во Вселенной и разгадки его «космической» жизни.
«Камень» 1913 года открывается стихотворением «Дыхание»:
Дано мне тело – что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?
За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите, мне благодарить?
Я и садовник, я же и цветок,
В темнице мира я не одинок.
На стекла вечности уже легло
Мое дыхание, мое тепло.
Запечатлеется на нем узор,
Неузнаваемый с недавних пор.
Пускай мгновения стекает муть –
Узора милого не зачеркнуть.
По Павлу Флоренскому, человек «прежде всего и первее всего дан телесно – как тело», и именно с тела осознает себя самого как «нечто целое, нечто индивидуальное, нечто особливое»[2]. Как видим, у Мандельштама «особенность» дана в единстве телесного и растительного начал.
А все стихотворение в целом организовано метафорой хрупкого, теплолюбивого растения, выросшего в оранжерее, за стеклами которой — холод большого, пустого пространства.
Совет
Теплота дыхания ложится на «стекла вечности» неповторимым «узором», который, стекая с них «мутью мгновения», оставляет тем не менее неизгладимый след.
Сознание эфемерности собственного существования в масштабах «вечности» у Мандельштама имело отчетливый тютчевский подтекст. В стихотворении, написанном годом позже, мотив «милого узора»:
И я слежу – со всем живым
Меня связующие нити,
И бытия узорный дым
На мраморной сличаю плите, –
возвращает нас к тютчевским стихам:
Как дымный столп светлеет в вышине! –
Как тень внизу скользит неуловима!..
«Вот наша жизнь, – промолвила ты мне, –
Не светлый дым, блестящий при луне,
А эта тень, бегущая от дыма…»
«Тень, бегущая от дыма», и «бытия узорный дым» перекликаются, однако этот «дым» у Мандельштама оказывается еще и именем, выбитым на «мраморной плите». Так уже в начальный период заявляла о себе одна из главных его тем – творческое воплощение бытия в слове и камне.
В другом стихотворении 1910 года тоже угадываются тютчевские мотивы:
Из омута злого и вязкого
Я вырос тростинкой, шурша, –
И страстно, и томно, и ласково
Запретною жизнью дыша.
И никну, никем не замеченный,
В холодный и топкий приют,
Приветственным шелестом встреченный
Коротких осенних минут.
Тютчевские реминисценции (тростинка – мыслящий тростник, омут – хаос) носят сквозной и устойчиво-системный характер, но входят в совершенно иную семантическую структуру.
В отличие от тютчевского рефлектирующего «я», обобщенного до универсальных черт человека вообще, у Мандельштама это «я» – синтез метафизической проблематики и детского восприятия мира.
Если у Тютчева личность искала спасения от собственной сложности через возвращение в круговорот мировой жизни, то инфантильное «я» раннего Мандельштама, приравнивая себя к «цветку» и «тростинке», ощущало свою личную недовоплощенность, «бедность», элементарность, и потому, напротив, в этой сложности нуждалось:
Я так же беден, как природа,
И так же прост, как небеса.
Так в инфантильном, «младенческом» «я» раннего Мандельштама преломляется тютчевская тема «двойного бытия».
Позднее в статье «Буря и натиск» (1923) Мандельштам напишет о том, что «стержнем символизма было пристрастие к большим темам – космического и метафизического характера»(1). Сам он в начале своего пути отдал «большим темам» значительную дань, преломив их через тютчевскую традицию.
Мандельштам называл Тютчева «источником космической радости, подателем сильного и стройного мироощущения», видя в нем поэта мирового строя.
Чтение книг Шеллинга, утверждавшего, что мир природы «содержит в себе прообразы, не истолкованные ещё ни одним человеком», привело Тютчева к мысли, что, если истолковать эти прообразы, откроются величайшие тайны бытия и будет создана окончательная и непоколебимая философская система. Природа воспринималась Тютчевым как живой прообраз, запечатлевший все стороны бытия: и Вселенную, и историю цивилизации, и страсти человеческой души. Звёздное небо стало объектом поэтических наблюдений Тютчева, оно появляется то в одном, то в другом его стихотворении.
Небесный свод, горящий славой звёздной,
Таинственно глядит из глубины, –
И мы плывём, пылающею бездной
Со всех сторон окружены…
Тютчевское мировосприятие, его «космическая» идея, его философия становятся для Мандельштама основополагающими. «Человек – Цивилизация – Вселенная» – вот три горизонта, к которым стремилась мысль поэта. Особенно волновала его проблема: человек и вселенная.
Его стихи наполнены лексикой, которая должна отразить эту связь с космосом, но не абстрактного человека, а поэта и лирического героя его откровений: «неживой небосвод», «небо тусклое с отсветом странным», «звёздный луч», «заржавленная булавка звезды», «однообразные звёзды», «млечность слабых звёзд», «золотые звёзды», «безумных звёзд разбег», «звёздное небо», «мерцают звёзд булавки золотые», «прозрачная звезда, блуждающий огонь», «твердь сияла грубыми звёздами», «верещанье звёзд», «звёзд млечная труха», «роковая трепещет звезда»…
Обратите внимание
Заметно, что слово «звезда» – любимое в «космической» лексике Мандельштама, оно переходит из стихотворения в стихотворение в окружении различных эпитетов.
Эволюция чувств лирического героя проходит путь от языческого испуга перед ликом небес до постижения вселенской музыки, обретающей земную плоть и превращающейся в слово:
Я чувствую непобедимый страх
В присутствие таинственных высот …
………………………………………….
Твой мир, болезненный и странный,
Я принимаю, пустота!
Лирический герой стихов Мандельштама пробует связать цифрами звёзды и человеческие чувства, вечность и жизнь человеческую, далёкие миры и мир душевный. Иногда ему это почти удаётся.
Я, по лесенке приставной,
Лез на всклоченный сеновал, –
Я дышал звёзд млечной трухой,
Колтуном пространства дышал…
Звёзд в ковше Медведицы семь.
Добрых чувств на земле пять,
Набухает, звенит темь,
И растёт, и звенит опять…
Но о том же Тютчеве Мандельштам писал: «Тютчев ранним склерозом, известковым слоем ложился в жилах» (1). Будущий автор «Камня» отвергал саму мысль о растворении личности в «животворном океане» природы. Не случайно тютчевский божественный хаос превращался у него в «злой и вязкий омут», который, в свою очередь, соответствовал «хаосу иудейскому» из «Шума времени».
В ранних стихах Мандельштама символистско-тютчевский язык служил шифром интимно-психологической, биографической коллизии, которая в «Шуме времени» представала несовместимостью домашнего «хаоса» с архитектурным «строем» Петербурга.
Обобщая и сублимируя эту коллизию, лирика Мандельштама переводила ее в плоскость космической и метафизической проблематики.
Соответственно, тютчевский хаос приобретал «иудейские» черты и подлежал преодолению, а тютчевская тема мировой жизни как порядка и строя усваивалась не столько в натурфилософском, сколько в культурно-философском аспекте [3].
У Вячеслава Иванова Мандельштам воспринял идею строя, объединяющего небесную и земную архитектуру. У него это стало темой архитектурно и астрономически организованного космоса:
В холодных переливах лир
Какая замирает осень!
Как сладостен и как несносен
Её золотострунный клир!
Она поет в церковных хорах
И в монастырских вечерах
И, рассыпая в урны прах,
Печатает вино в амфорах.
Как успокоенный сосуд
С уже отстоенным раствором,
Духовное – доступно взорам,
И очертания живут.
Важно
Космический характер пейзажа в этих стихах выявляет скрытый мировой порядок, а все стихотворение держится уподоблением ночного неба – храму. Мерцание золотых звезд в черной вышине ассоциируется с черно-золотой гаммой церковного («монастырского») интерьера.
Черные монашеские одеяния и стройное храмовое пение дают метафору «золотострунный клир», то есть астральное «пение» ночного неба.
«Переливы лир», то есть мерцание звезд, названы «холодными» и «несносными», а «хор» напоминает отпевание, что поддержано мотивом «праха», рассыпаемого в «урны».
Не удивительно, что заявленное единство астрономического и архитектурного, небесного и земного неожиданно разрушается:
Колосья – так недавно сжаты,
Рядами ровными лежат;
И пальцы тонкие дрожат,
К таким же, как они, прижаты.
Сжатые колосья, лежащие ровными рядами, – земное продолжение астрального космоса. Но жатва – старая метафора смерти, и, следовательно, для человека этот порядок оказывается губительным и жестоким. Из мировой гармонии выпадает живое и трепетное «я».
Позднее в «Шуме времени» Мандельштам процитирует тютчевские строки («Лишь паутины тонкий волос // Блестит на праздной борозде») с характерной ошибкой: «Дрожит на праздной борозде» (1).
То, что у Тютчева было великолепием и блеском осени, у Мандельштама стало дрожью и холодом существования.
Архитектурно-астрономическая гармония несла в подтексте напряженную психологическую коллизию:
Но выпал снег – и нагота
Деревьев траурною стала;
Напрасно вечером зияла
Небес златая пустота;
И белый, черный, золотой –
Печальнейшее из созвучий –
Отозвалося неминучей
И окончательной зимой.
Великолепие ночного неба названо «златой пустотой». В сущности, это «бездна» – не тютчевский «животворящий океан», но нечто холодное, бесчеловечное, грозящее смертью («окончательной зимой»).
Совет
В лирике раннего Мандельштама как бы заново переживался тютчевский разлад человека и природы:
Откуда, как разлад возник?
И отчего же в общем хоре
Душа не то поет, что море,
И ропщет мыслящий тростник?
Мандельштамовское «я», ощущающее себя «тростинкой», не вписывалось в гармонию «общего хора», оказываясь между двумя небытиями – родимой утробой «иудейского» хаоса-омута и великолепием чужого антично-европейского космоса.
В одном из стихотворений 1911 года Мандельштам использует символ «урны»:
Медленно урна пустая,
Вращаясь над тусклой поляной,
Сеет, надменно мерцая,
Туманы в лазури ледяной.
Тянет, чарует и манит –
Непонят, невынут, нетронут –
Жребий, – и небо обманет,
И взоры в возможном потонут.
Здесь ледяное звездное небо предстает огромной урной, в которой таится невынутый до срока жребий лирического «я». «Космическая» тема становилась прощанием с инфантильностью и осознанием совершающегося выбора пути.
Мотив неба как иррационального, повелевающего, властного начала проходит сквозь все его ранние стихи.
Это и «повелевающие светила», к которым человек готовится «смиренным возлететь лучом», и «неумолимые высоты», в которых читается «безнадежность», и «выси просвета», куда уходит «темное дерево слова».
Но прежде всего – это небо, в котором сияют звезды с их жестокой и притягательной силой. Холодной и враждебной ощущалась не только гармония космоса, но и гармония храма.
Осваивая тютчевский язык, проблематику и философскую концепцию, Мандельштам не перестаёт быть человеком со своим, неповторимым голосом, незыблемым мироощущением.
Поэт рассматривает «тютчевский камень» не только как частицу мироздания. Порой Мандельштам «одушевляет» камни: ведь они живут в истории. И даже когда разрушаются, превращаются в пыль, они продолжают жить в легендах и преданиях.
Обратите внимание
Так появляются в его стихах «души готической рассудочная пропасть», «храма маленькое тело», «одушевлённее стократ гиганта, что скалою Целой к земле беспомощно прижат».
Над куполом собора святого Петра «витает дух», а из гранита невской набережной струится «голубая кровь»…
Архитектура – «окаменевшая музыка» былых цивилизаций – оживает, почувствовав взволнованное дыхание «создателя своих миров».
Мандельштам восторгается человеческим разумом, создавшим величественные храмы «божественной вселенной». Особое чувство вызывают в его душе произведения готики, отразившие неудовлетворённый, мятущийся, противоречивый дух эпохи.
Здравствуй, мой давний бред –
Башни стрельчатый рост!
Кружевом, камень, будь
И паутиной стань.
Неба пустую грудь
Тонкой иглою рань!
Художественный космос Мандельштама в своей многоярусности, подобен зданию, недаром архитектура всю жизнь влекла поэта. Архитектура для Мандельштама – своего рода обживание, одомашнивание безудержного пространства; и времени, преображение мира в «дом» и «храм».
Особую роль в художественном мышлении Мандельштама играют три взаимосвязанных культурных пласта: библейский, греческий и римский, сквозь призму которых поэт глядит на действительность и философски осмысливает ее.
Библейское начало отражает хаотичность, стихийность природы («огромная, взрывная сила книги Бытия»); греческое, родственное славяно-русскому, – осмысление и познание жизни, а потому «приручение», очеловечивание стихийного разгула бытия; а римское (католическое, готическое) знаменует, по Мандельштаму, творчески деятельное преображение человеком познанного мира. И в стихах поэта, отнесенных тематически к отдаленным эпохам, открывается всеединство духовной культуры человечества.
Человек формирует пространство, дерзостно мечтая творениями своими превзойти творения природы.
Важно
Человек становится Зодчим, фантазия которого должна раздвинуть «явлений грань», открыть «запретную дверь» мировых тайн. Это подразумевал Федерико Гарсиа Лорка, писавший: «Для меня воображение – синоним способности к открытиям. Воображать – открывать, вносить частицу собственного света в живую тьму, где обитают разнообразные возможности, формы и величины…»
Отвечая на вопрос, что такое акмеизм, Мандельштам сказал: «Тоска по мировой культуре». Более всего, пожалуй, эта характеристика относится к его собственному творчеству.
Музыка, живопись, театр, зодчество – постоянные предметы его наблюдений и размышлений. Особое место в его стихах отводится зодчеству.
Не потому ли, что основной его материал есть камень? («С горы скатившись, камень лёг в долине…»).
Непросто было поднять «таинственный тютчевский камень», ещё сложнее было достигнуть «альпийской тютчевской вершины» (1).
В статье «Барсучья нора», написанной в 1922 г., О. Мандельштам сформулировал свой взгляд на литературоведение: «На вопрос, что хотел сказать поэт, критик может и не ответить, но на вопрос, откуда он пришёл, отвечать обязан…» (1).
Первоочередным Мандельштам считал установление литературного генезиса творчества того или иного поэта, его истоков.






