Тютчев, пушкин и мандельштам на аукционе

Читать Несколько слов о Мандельштаме

Тютчев, пушкин и мандельштам на аукционе

Георгий Викторович Адамович (1892-1972)

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О МАНДЕЛЬШТАМЕ

(Воздушные пути, 1961, №2 стр.87-101)

Есть небольшой, тесный круг людей, которые знают, — не думают, не считают, а именно знают, — что Осип Мандельштам — замечательный поэт.

Дождется ли он когда-нибудь широкого признания, как дождался его в наше столетие Тютчев или хотя бы Анненский, — о сколько-нибудь «широком» признании которого говорить, правда, не приходится, но к которому тянутся, И все настойчивее тянутся, нити какого-то особого, ревнивою восхищения, будто в его прерывистом, «мучительном» шепоте иные любители поэзии уловили нечто, именно к ним обращенное, им завещанное, такое, чего не нашли они у других русских лириков. Будущее Мандельштама не ясно. Он может надолго, и даже, пожалуй, навсегда, остаться поэтом «для немногих», — хотя, надо надеяться, эти «немногие» не дадут себя смутить или переубедить скептическим недоумением так называемой «толпы».

Что в конце концов определяет общее значение и ценность поэтического творчества? Не только самый состав слов, органичность ритма, прелесть отдельных строк, острота или меткость образов, но и то целое, что творчество безотчетно выразило.

Обратите внимание

Качество стихотворной ткани — на первом месте, при низком ее качестве все другое превращается в жалкие претензии, но не все им исчерпывается.

В этом смысле два величайших русских поэтических имени — Пушкин и Блок, и как бы ни поблекло кое-что из блоковского наследия, казавшегося когда-то головокружительно-прекрасным, — в частности «Двенадцать». — Блок один в наш век Пушкину противостоит и до известной степени ему отвечает и его продолжает.

Добавлю, что многие стихи Блока — из «Земли в снегу», из «Ночных часов», из «Седого утра» — дают ему на это и сами по себе, т. е. как стихи, неоспоримое право. Поэта надо судить не но срывам, и даже не по среднему его уровню, а по лучшему, что он дал, — и тут Блок за себя постоит.

Несравненны у него интонации, — в «Поздней осенью из гавани…», например! Блок был гением интонации, как до него Лермонтов, и незабываемы у него эти его вопросы, почти дословно повторяющиеся, «за сердце хватающие», будто проникнутые чувством круговой поруки перед тем, что может с человеком случиться. «В самом чистом, самом нежном саване сладко ль спать тебе, матрос?», «Анна, Анна, сладко ль спать в могиле?»…

Блок — это Россия, судьба и лицо России, как судьбой и лицом был Пушкин. Именно в этом их особенность, то, что их обоих выделяет и возвышает. Можно ли сказать, что пушкинские стихи, насильственно выхваченные из общего понятия «Пушкин», лучше тютчевских? Нет, едва ли.

Ответ самый правильный в том, что под непосредственным впечатлением некоторых пушкинских стихотворений кажется, что именно они в нашей литературе — лучшие, а под непосредственным впечатлением от Тютчева тоже кажется, что никто ни до, ни после него так по-русски не писал.

«Эти бедные селенья…» — одна из самых удивительных и сияющих драгоценностей нашей поэзии, как и «Последняя любовь», как и другое у Тютчева, — но так же, как и «Жил на свете…», или «Когда для смертного…» [1]

А все-таки, все-таки Тютчев — не Пушкин. Каждая вновь найденная записка Пушкина, два-три неизвестных слова его — событие, между тем как тютчевский архив не весь еще и разобран, а если при разборе и вызовет интерес, то не вызовет волнения, только с одним Пушкиным и связанного.

Кто мог пройти по Мойке мимо дома, где он умер, не ощутив в сотый раз того же давно знакомого волнения? Кому из петербуржцев Петербург не был дорог хотя бы отчасти потому, что это пушкинский город, в «строгом, стройном виде» своем на Пушкина похожий? Нет, долго было бы говорить обо всем этом… 29 января 1837 года — роковая дата не только в русской литературе, а шире, в истории России, и чем больше о дне этом думаешь, тем последствия его представляются неисчислимее. Пушкин как будто держал Россию в руках, удерживал ее, и когда его не стало, все начало катиться под гору. Идеализировать пушкинский век, каков он был в реальности, со всем, что было в нем жестокого и темного, бессмысленно. Но в пушкинском творчестве было обещание, было предвидение России, какой она в намеченных им линиях могла бы стать, и с его смертью все это исчезло, линии оказались искривлены, видение — или не понято, или сознательно отвергнуто.

Важно

Блок слабее, но представлять Россию было дано и ему. Блок — это не только стихи, как и Пушкин — это не только стихи, а голос и тема, радость и мука, подъем и падение, свобода и гибель, — не знаю, как сказать об этом яснее.

Блок — второй вслед за Пушкиным корифей русской поэзии. Есть блоковский мир, как есть пушкинский мир.

Есть царство Блока, и сознают они это или нет, все новейшие русские поэты — его подданные, даже если иные среди них и становятся подданными-бунтовщиками и подданными-отступниками.

Но нет мира мандельштамовского… Невольно останавливаюсь и спрашиваю себя: что же есть?

Мира нет, — что же есть? Есть скорей «разные стихотворения», чем поэзия, как образ бытия, как момент в истории народа и страны, есть только разные, разрозненные стихотворения, — но такие, что при мысли о том, что их, может быть, удалось бы объединить и связать, кружится голова.

Есть куски поэзии, осколки, тяжелые обломки ее, похожие на куски золота, есть отдельные строчки, — но такие, каких в наш век не было ни у одного из русских поэтов, ни у Блока, ни у Анненского. «Бессонница. Гомер.

Тугие паруса…» — такой музыки не было ни у кого, едва ли не со времени Тютчева, и что ни вспомнишь, все рядом кажется жилковатым. Когда-то, помню.

Совет

Ахматова говорила, после одного из собрании «Цеха»: «сидит человек десять-двенадцать, читают стихи, то хорошие, то заурядные, внимание рассеивается, слушаешь по обязанности, и вдруг какой-то лебедь взлетает над всеми — читает Осип Эмильевич!»

У меня лично был другой опыт, и я хочу им поделиться: может быть, кто-нибудь повторит и проверит его. Был в Париже литературный вечер, на котором мне пришлось говорить сначала о Мандельштаме, потом о Пастернаке, с соответствующими иллюстрациями, т. е. чтением их стихов.

Не могу сказать, по совести, чтобы я очень любил поэзию Пастернака, но что это поэт прирожденный, чрезвычайно даровитый и в своей даровитости, в своем творческом богатстве подкупающе расточительный, этого отрицать нельзя (Вяч. Иванов заметил об Анненском, или точнее — о его последователях — «скупая нищета», жестоко, но верно.

Но именно из этой «скупой нищеты» ведь и вышли все эти перебои, замедления, мерцания, скрипы, вздохи, все то, что создало единственный в своем роде, неповторимый «комплекс» поэзии Анненского: полная противоположность Крезу-Пастернаку, однако не только Крезу, а и дитяти Пастернаку, «учащейся молодежи»-Пастернаку, «вечному студенту»-Пастернаку)! [2]

Был в Париже литературный вечер, и после стихов Мандельштама пришлось мне читать стихи Пастернака.

Признаюсь, я не ждал, что переход окажется настолько тягостен, и старался поскорее оборвать чтение: сухой, короткий, деревянный звук, удручающе-плоский после мандельштамовской виолончели, после царственно-величавого его бархата! Да, словесный напор у Пастернака гораздо сильнее, метафорическая его фантазия неистощима, он будто гонится за словами, а потом слова бегут и гонятся за ним, и не то он ими владеет, не то они им, да, все это взвивается и падает какими-то словесными фейерверками или фонтанами, рассыпается многоцветными, радужными брызгами, да, если мне скажут, что Пастернак талантливее Мандельштама, я отвечу: может быть, не знаю, может быть… Но в поэзии ждешь последнего, крайнего, незаменимого, — иначе какой в ней толк? После таинственного, короткого счастья, промелькнувшего с Мандельштамом, на что мне блестящие метафоры? Маяковский назвал гениальным четверостишие Пастернака, где рифмуется «Шекспирово» и «репетировал». Это действительно блестящее четверостишие, на редкость находчивое, и в этой плоскости Мандельштаму до Пастернака далеко. Но попробуйте прочесть вслух «Бессонницу» или «В Петербурге мы сойдемся снова», а вслед за тем любое стихотворение Пастернака, — неужели не станет ошеломляюще ясно, что все эти фейерверки немножко «ни к чему», если из словосочетаний, сравнительно с ними простых, может возникнуть такая музыка, неужели люди, действительно понимающие поэзию, чувствующие стихи, не согласятся, что это так?

…слишком красив, чтобы быть просто другом!

Тютчев, пушкин и мандельштам на аукционе

И майской ночью в белом дыме,И в завываньи зимних пургТы всех прекрасней, несравнимый

Блистательный Санкт-Петербург!

Н. Агнивцев

«Пушкин. Тютчев. Некрасов. Блок. Ахматова. Мандельштам… Это всё — псевдонимы. Автор — Петербург.»  

(с) Л.  Чуковская

«Питер… особый воздух, атмосфера и настроение. Это город, прячущий в закоулках двустворчатые окошечки, расположенные у самой земли, старинные обветшалые здания и ветхие особнячки.

Здесь можно встретить «Булочные», от которых веет ароматом свежевыпеченного хлеба, и трактир с прекрасной русской кухней и музыкой. Прогулка по Питеру – все равно что прочтение дневника жизни.

Северный порыв ветра сдувает с тротуара снежную «простынь», а заодно проникает в душу, заигрывая с чувствами и воспоминаниями. В Москве все дни как нити большого клубка, который катится без остановки. В Питере время более уважительно относится к жителям и туристам.

Это особо хорошо заметно на лицах людей. Они эмоциональные, спокойные, задумчивые, веселые, печальные… В них нет напряжения и безоглядности на мир…»  (с) Олег Рой

«Питер — это папа, а Москва — мама; они в разводе, и живёшь ты, понятно, с мамой, властной, громогласной, поджарой теткой под сорок, карьеристкой, изрядной стервой; а к папе приезжаешь на выходные раз в год, и он тебя кормит пышками с чаем, огорошивает простой автомагистральной поэзией типа «Проезд по набережным Обводного канала под Американскими мостами — закрыт» и вообще какой-то уютнейший, скромнейший дядька, и тебе при встрече делается немедленно стыдно, что ты так редко его навещаешь.» (с) В. Полозкова

«Величие Петербурга исполнено глубокого смысла; этот могущественный город, одержавший победу над льдами и болотами, дабы впоследствии одержать победу над миром, потрясает — потрясает не столько взор, сколько ум!» (с) Астольф де Кюстин

«Как сумел человеческий ум, глаз собрать столько в одну перспективу?! Город невероятно мощный, массивный, строгий, и вместе с тем непредсказуемо чувственный. От его совершенства захватывало дух.»  

(с) Е. Котова

«Камни или не камни, объясняйте это как хотите, но в Петербурге есть эта загадка — он действительно влияет на твою душу, формирует ее. Человека, там выросшего или, по крайней мере, проведшего там свою молодость, — его с другими людьми, как мне кажется, трудно спутать.» (с) Иосиф Бродский

«А, может быть, в Питер, и всё образуется…»  (с) Земфира

Осип Мандельштам (стр. 1 из 3)

Тютчев, пушкин и мандельштам на аукционе

XX век принес человеку неслыханные страдания, но и в этих испытаниях научил его дорожить жизнью, счастьем: начинаешь ценить то, что вырывают из рук.

В этих обстоятельствах с новой силой проявилось подспудное, тайное, изначальное свойство поэзии, без которого все другие теряют силу. Свойство это – способность вызывать в душе человека представление о счастье. Так устроены стихи, такова природа стиховой речи.

Анненский, Кузмин, Ахматова, Мандельштам вернули слову его предметное значение, а поэзии – вещность, красочность, объемность мира, его живое тепло.

Осип Эмильевич Мандельштам – поэт, прозаик, критик, переводчик, — творческий вклад которого в развитие русской литературы требует внимательного историко-литературного анализа.

Обратите внимание

Осип Мандельштам родился в 1891 году в еврейской семье. От матери Мандельштам унаследовал, наряду с предрасположенностью к сердечным заболеваниям и музыкальностью, обостренное чувство звуков русского языка.

Мандельштам вспоминает: “Что хотела сказать семья? Я не знаю. Она была косноязычна от рождения — а между тем у нее было что сказать. Надо мной и над многими современниками тяготеет косноязычие рождения. Мы учились не говорить, а лепетать — и, лишь прислушиваясь к нарастающему шуму века и выбеленные пеной его гребня, мы обрели язык.”.

Мандельштам, будучи евреем, избирает быть русским поэтом — не просто “русскоязычным”, а именно русским. И это решение не такое само собой разумеющееся: начало века в России — время бурного развития еврейской литературы, как на иврите и на идише, так, отчасти, и на русском языке. Выбор сделан Мандельштамом в пользу русской поэзии и “христианской культуры”.

Все творчество Мандельштама можно разбить на шесть периодов:

1908 – 1911 – это «годы ученья» за границей и потом в Петербурге, стихи в традициях символизма;

1912 – 1915 — Петербург, акмеизм, «вещественные» стихи, работа над «Камнем»;

1916 – 1920 — революция и гражданская война, скитания, перерастание акмеизма, выработка индивидуальной манеры;

1921 – 1925 — промежуточный период, постепенный отход от стихотворства;

1926 – 1929 — мертвая стихотворческая пауза, переводы;

1930 – 1934 — поездка в Армению, возвращение к поэзии, «московские стихи»;

1935 – 1937 — последние, «воронежские» стихи.

Первый, наиболее ранний, этап творческой эволюции Мандельштама связан с его «учебой» у символистов, с участием в акмеистическом движении. На этом этапе Мандельштам выступает в рядах писателей-акмеистов. Но как же при этом очевидна его особость в их среде! Не искавший путей к революционным кругам поэт пришел к среде, во многом для него чужой.

Вероятно, он был единственным акмеистом, который так отчетливо ощущал отсутствие контактов с «миром державным».

Впоследствии, в 1931 году, в стихотворении «С миром державным я был лишь ребячески связан…» Мандельштам поведал, что в годы юности он насильственно принуждал себя к «ассимиляции» в чужеродном литературном кругу, слитом с миром, который не дал Мандельштаму реальных духовных ценностей:

И ни крупицей души я ему не обязан,

Как я ни мучал себя по чужому подобью .

Важно

В раннем стихотворении «Воздух пасмурный влажен и гулок…» прямо сказано об отчужденности, разобществленности, гнетущей многих людей в «равнодушной отчизне», — царской России:

Я участвую в сумрачной жизни,

Где один к одному одинок!

Это осознание социального одиночества порождало у Мандельштама глубоко индивидуалистические настроения, приводило его к поискам «тихой свободы» в индивидуалистическом бытии, к иллюзорной концепции самоотграничения человека от общества:

Недоволен стою и тих

Я – создатель миров моих …

(«Истончается тонкий тлен…»)

Мандельштам – искренний лирик и искусный мастер — находит здесь чрезвычайно точные слова, определяющие его состояние: да, он и недоволен, но и тих, смиренен и смирен, его воображение рисует ему некий иллюзорный, сфантазированный мир покоя и примирения. Но реальный мир бередит его душу, ранит сердце, тревожит ум и чувства. И отсюда в его стихах столь широко «разлившиеся» по их строкам мотивы недовольства действительностью и собой.

В этом «отрицании жизни», в этом «самоуничижении» и «самобичевании» есть у раннего Мандельштама нечто роднящее его с ранними символистами.

С ранними символистами юного Осипа Мандельштама сближает и ощущение катастрофичности современного мира, выраженное в образах бездны, пропасти, обступающей его пустоты. Однако, в отличие от символистов, Мандельштам не придает этим образам никаких двусмысленных, многосмысленных, мистических значений.

Он выражает мысль, чувство, настроение в «однозначащих» образах и сравнениях, в точных словах, приобретающих иной раз характер определений. Его поэтический мир – вещный, предметный, порою «кукольный».

В этом нельзя не почувствовать влияния тех требований, которые в поисках «преодоления символизма» выдвинули предакмеистские и акмеистские теоретики и поэты, — требований «прекрасной ясности» (М.Кузмин), предметности деталей, вещности образов (С.Городецкий).

В таких строках, как:

Немного красного вина,

Немного солнечного мая, —

И, тоненький бисквит ломая,

Тончайших пальцев белизна, —

(«Невыразимая печаль…»)

Мандельштам необычайно близок к М.Кузмину, к красочности и конкретности деталей в его стихах.

Было время, — годы 1912-1916, — когда Мандельштама воспринимали как «правоверного» акмеиста. Поэт в ту пору сам содействовал такому восприятию его литературной позиции и творчества, вел себя как дисциплинированный член объединения. Но на самом деле он разделял далеко не все принципы, заявленные акмеистами в их декорациях.

Весьма отчетливо можно увидеть различия между ним и таким поэтом акмеизма, каким был Н.Гумилев, сопоставив творчество обоих поэтов. Мандельштаму были чужды подчеркнутый аристократизм Гумилева, его антигуманистические идеи, холодность, бездушный рационализм ряда его произведений.

Не только политически – в отношении к войне, революции – Мандельштам разошелся с Гумилевым, но и творчески. Как известно, Гумилев, претендовавший на преодоление символизма, его философии и поэтики, капитулировал перед ним, вернулся к символическому мистицизму и социальному пессимизму.

Совет

Развитие Мандельштама было иным, противоположным: религиозность и мистика никогда не были ему свойственны, путь его эволюции был путем преодоления пессимистического мироотношения.

Литературные источники поэзии Мандельштама коренятся в русской поэзии XIX века, у Пушкина, Батюшкова, Баратынского, Тютчева.

Культ Пушкина начинается в творчестве Мандельштама уже на страницах книги «Камень». Петербургская тема у него овеяна «дыханием» пушкинского «Медного всадника»: тут и преклонение перед гением Петра, тут и образ пушкинского Евгения, резко противопоставленный «миру державному», образу предреволюционного, буржуазно-дворянского Петербурга:

Летит в туман моторов вереница,

Самолюбивый, скромный пешеход,

Чудак Евгений, бедности стыдится,

Бензин вдыхает и судьбу клянет!

(«Петербургские строфы»)

Тютчев также один из любимых русских поэтов Мандельштама, один из его учителей. В одной из своих ранних статей «Утро акмеизма» автор «Камня» прямо указывал на то, что заголовок его первой книги вызван к жизни тютчевским воздействием. «…Камень Тютчева, что, «с горы скатившись, лег в долине, сорвавшись сам собой или низвергнут рукой»- есть слово»,- написал Мандельштам.

Поэт, влюбленный в отечественную историю и в родной русский язык, Осип Мандельштам, подобно своим великим учителям, был отличным знатоком и приемником ряда лучших традиций мировой литературы. Он хорошо знал и любил античную мифологию и щедро пользовался ее мотивами и образами, знал и любил поэтов античных времен – Гомера, Гесиода, Овидия, Катулла.

В 1915 и в 1916 годах в поэзии Осипа Мандельштама появились отчетливые антицаристские и антивоенные мотивы. Цензура не дала поэту обнародовать стихотворение 1915 года «Дворцовая площадь», в котором она с полным основанием усмотрело вызов Зимнему дворцу, двуглавому орлу.

В 1916 году поэт написал два антивоенных стихотворения, одно из которых появилось в печати только в 1918 году. Это стихотворение «Собирались эллины войною…» направленно против коварной, захватнической политики Великобритании. Другое антивоенное произведение – «Зверинец» — вышло в свет после революции, в 1917 году.

Прозвучавшее в нем требование мира, выражало настроение широких народных масс, как и призыв к обузданию правительств воюющих стран.

Так еще в канун революции в творчество Осипа Мандельштама вошла социальная тема, решаемая на основе общедемократических убеждений и настроений.

Обратите внимание

Ненависть к «миру державному», к аристократии, к военщине сочеталась в сознании поэта с ненавистью к буржуазным правительствам ряда воюющих европейских стран и к отечественной буржуазии.

Именно поэтому Мандельштам иронически отнесся к деятелям Временного правительства, к этим врагам мира, стоявшим за продолжение войны «до победного конца».

Исторический опыт военных лет, воспринятый отзывчивым сердцем поэта, подготовил Мандельштама к политическому разрыву со старым миром и принятию Октября.

При этом возникшее у поэта отвращение к сердечно-холодной интеллектуальной элите, к снобизму также содействовало его отходу от акмеистической группы. Литераторы из «Цеха поэтов» стали ему духовно чуждыми.

Нравственно опустошенные эстеты вызывали у него раздражение и негодование.

«Октябрьская революция не могла не повлиять на мою работу, так как отняла у меня «биографию», ощущение личной значимости. Я благодарен ей за то, что она раз навсегда положила конец духовной обеспеченности и существованию на культурную ренту… Чувствую себя должником революции…»,- писал Мандельштам в 1928 году.

Все написанное поэтом в этих строках было сказано с полной, с предельной искренностью. Мандельштам действительно тяготился «биографией» — традициями семейной среды, которые были ему чужды.

Революция помогла рубить путы, сковывающие его духовные порывы. В отказе от ощущения личной значимости было не самоуничижение, а то духовное самочувствие, которое было свойственно ряду писателей-интеллигентов (Брюсову, Блоку и др.

) и выражало готовность пожертвовать личными интересами во имя общего блага.

Как читать Мандельштама

Тютчев, пушкин и мандельштам на аукционе

15 августа 2016Литература

Объясняем на примере пяти стихотворений

Автор Олег Лекманов

Ключ к поэтическому миру Осипа Эмильевича Мандельштама можно найти в его собственном определении слова как такового из программного эссе «Разговор о Данте» (1933): «Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку». Но что значит «смысл торчит в разные стороны»? Попробуем понять, разобрав под определенным углом пять стихотворений Мандельштама, двигаясь от ран­них к поздним.

Осип Мандельштам. 1912 годHeritage Images / Getty Images

1. «Заснула чернь. Зияет площадь аркой» (1913)

Сначала это стихотворение называлось «Дворцовая площадь». Потом Мандель­штам снял заглавие.

Не для того ли, чтобы читатель сам разгадал несложную топографическую загадку текста, опираясь на подсказку в первой строке: «Зияет площадь аркой» (имеется в виду арка здания Главного штаба, через которую попадают на Дворцовую площадь с юга)? Три куда более сложные загадки — в третьей и чет­вертой строках.

О каком Арлекине, каком Александре и каком звере идет речь в стихотворении? Общее направление поиска задано в пятой строке: «Курантов бой и тени государей». Вспомним, что год написа­ния стихотворе­ния, 1913-й, был годом пышного празднования 300-летия династии Романо­вых, и попро­буем поискать Арлекина и Александра среди представителей этой династии.

Кто из них лучше подходит на роль Арлекина? Павел I, который в профиль действительно похож на этого персонажа итальянской комедии дель арте? Или Александр I, о котором Пушкин написал: «В лице и в жизни арлекин»? Или Николай I, к которому Тютчев в кратком поэтическом некрологе обра­тился с упреком: «Ты был не царь, а лицедей»? А кто такой Александр? Это Александр I, которого, как лисица под плащом спартанского мальчика, грыз заговор будущих декабристов? Или умерший от ран в Зимнем дворце Александр II, которого убили народовольцы? Их в консервативной поэтической публи­цистике часто клеймили как современное коллективное воплощение апокалиптического Зверя.

Важно

По-видимому, Мандельштам сознательно хотел, чтобы читатель перебирал в памяти эти и многие другие версии.

В восемь строк своего стихотворения он спрессовал едва ли не всю историю дома Романовых, о финале царствования которых он в 1922 году напишет: «Импе­раторская Россия умерла как зверь — никто не слышал ее последнего хрипа». Зверь — императорская Россия, и зверь — заговорщики и революционеры, которые ее погубили.

Смысл образов стихотворения вполне намеренно «торчит» в противоположные стороны. Неслучайно стихотворение завершается синтаксически двусмыслен­ной просьбой. Чтó значит «участвовать в твоей железной каре»? Участвовать в каре, которую будет вершить Россия, или участвовать в каре, которую будут вершить над Россией?

2. «С веселым ржанием пасутся табуны…» (1915)

Если в «Заснула чернь. Зияет площадь аркой» у образов Арлекина и Александра несколько исторических венценосных прототипов, то в этом стихотворении двоится, если не троится, само лирическое «я»:

Кто этот «я», вспоминающий «Цезаря прекрасные черты», находясь на самом краю Римской империи? Ответ очевиден: это Публий Овидий Назон, сослан­ный императором Августом Октавианом в далекую Сарматию.

Свое стихотворение Мандельштам написал в августе 1915 года в Коктебеле.

В это время он был студентом Петербургского университета, готовился к изу­че­нию латинских авторов в следующем семестре и, вероятно, штудировал предисловие великого античника Фаддея Францевича Зелинского к балладам и посланиям Овидия.

В этом предисловии пересказывалась легенда о том, что великий римский изгнанник на закате жизни написал стихотворение «для своих новых сограждан» на «их языке»: «Чужестранец, над непонятной речью которого они некогда смеялись, сделался для них своим, сделался их первым поэтом. По примеру культурных городов они почтили его венком. Овидий не остался нечувствительным. Таков прими­ри­тельный свет вечерней зари, затеплившийся над главою поэта, когда луч его счастливого солнца навеки для него угас».

«С веселым ржанием пасутся табуны…», по-видимому, и следует считать сти­хо­творением на «варварском языке», написанным за римского поэта Мандель­шта­мом. Ведь овидиевский подлинник не сохранился, если и вообще существо­вал.

Вместе с тем внимательный читатель мандельштамовского стихотворения не может не заметить по меньшей мере двух пушкинских хрестоматийных цитат, инкрустированных в текст. Это без изменений взятое из элегии «На хол­мах Грузии лежит ночная мгла…» предложение «Печаль моя светла».

И — «ис­прав­ляющая» великий оксюморон из «Осени» Пушкина («Люблю я пышное природы увяданье») — строка «Средь увядания спокойного природы». Пушкин, сосланный в Кишинев, прямо отождествил себя с изгнанным римским поэтом в своем послании «К Овидию»:

Мандельштам оглядывается на изгнанника Пушкина, оглядывавшегося на сосланного Овидия, и так возникает ситуация циклического временнóго повто­рения: Мандельштам, оставаясь самим собой, одновременно превра­щается и в Пушкина, и в Овидия. «Мы свободны от груза воспоминаний.

Совет

Зато сколько радостных предчувствий: Пушкин, Овидий, Гомер, — писал поэт позднее в своей статье «Слово и культура».

— Когда любовник в тишине путается в нежных именах и вдруг вспоминает, что это уже было: и слова, и волосы — и петух, который прокричал за окном, кричал уже в Овидиевых тристиях, глубокая радость повторенья охватывает его, головокружительная радость…»

3. «Где ночь бросает якоря…» (1920)

Стихотворение, вероятно, было написано в Крыму, где поэт мог наблюдать массовый исход участников Белого движения из России. Как Мандельштам отнесся к этому исходу? На чьей стороне он был в противо­стоянии между белыми и красными?

Очевидно, что центральный образ стихотворения — «сухие листья октября» — связан с октябрьским переворотом 1917 года, разделившим почти всех взрос­лых мужчин страны на красных и белых. Куда труднее ответить на вопрос, кого Мандельштам уподобляет «сухим листьям октября».

Тех, кто устроил револю­цию, или тех, кто им противостоял? Мандельштамоведы до сих пор ожесто­ченно спорят об этом и приводят разнообразные аргументы в пользу обеих точек зрения. Не могут они договориться и о том, какую роль в последней строке стихотворения играют «звезды».

Они противопоставлены красно­армейским, большевицким звездам или сливаются с ними до неразличимости?

Можно предположить, что возможность двоякой интерпретации стихотворе­ния была изначально предусмотрена и даже заложена в текст самим автором, не желавшим полностью ассоциировать свою позицию ни с той, ни с другой стороной.

«Революция ударила ему в голову, как крепкое вино ударяет в голову человеку, никогда не пившему, — вспоминает о настроениях Мандельштама этой поры поэт Рюрик Ивнев.

— Я никогда не встречал человека, который бы так, как Осип Мандельштам, одновременно и принимал бы революцию, и отвергал ее».

4. «Мастерица виноватых взоров…» (1934)

Может показаться, что поэтическое слово-пучок использовалось поэтом только в исторических и гражданских стихах. Но это не так. Это стихотворение Анна Ахматова однажды назвала «лучшим любовным стихотворением ХХ века». Оно обращено к поэтессе и переводчице Марии Петровых. В центре — два персона­жа: слабая женщина и сильный мужчина.

При этом слабая женщина предстает покорительницей сильного мужчины и даже его палачом («Ты, Мария, — гиб­ну­щим подмога»). Для порабощения мужчины женщина коварно пользуется своей плотской привлекательностью. Мужчина в финале сам стремится на­встречу гибели; он не в силах противиться эротическому желанию: «Уходи. Уйди. Еще побудь».

Поскольку в пятой строфе лирическая героиня названа «турчанкой», а герой в четвертой — «янычаром», можно предположить, что изображение рыб во второй строфе — метафорическое описание коитуса. К такому приему часто прибегали восточные сказители, поскольку прямых любовных сцен традиция не допускала. Так, рыбы часто выступали в роли фаллической эмблемы.

Обратите внимание

Осо­бенно выразительна строка «Полухлебом плоти накорми» — то есть накорми своей плотью, как рыб кормят крошками хлеба. Однако «турчанка» — еще и Мария, то есть Дева. А это позволяет взглянуть на образы совершенно по-другому.

Рыбы оказываются символом Христа, кормление «полухлебом плоти» — причастием, а строка «Ты, Мария, — гибнущим подмога» прочи­тывается не как «ты помогаешь гибнуть», а как «ты помогаешь гибнущим, спасаешь их».

При таком взгляде на лирическую героиню особое значение приобретает десятая строка стихотворения: «Наш обычай сестринский таков».

Не со­держит ли она, как предположил филолог Константин Елисеев, намек на сестринскую службу Красного Креста, одной из эмблем которой является красный полумесяц? «…Этот крошечный, летуче-красный, / Этот жалкий полумесяц губ».

Одновременно полумесяц — один из главных символов ислама, оказывающийся в стихотворении в том же ряду, что и «янычар», «турчанка», «кривой».

Получается, что в образе лирической героини стихотворения «Мастерица ви­но­ватых взоров…» поэт объединяет христианку Марию и мусульманку Зарему из пушкинского «Бахчисарайского фонтана».

В одном из эпизодов этой поэмы описываются жены хана Гирея, которые «…с детской радостью глядели, / Как рыба в ясной глубине / На мраморном ходила дне».

Не отсюда ли устаревший оборот «ходят рыбы» в стихотворении Мандельштама?

5. «Железо» (1935)

«Принцип пучка» в этом, одном из самых загадочных мандельштамовских стихотворений периода воронежской ссылки доведен до предела. Это за­труд­няет понимание текста: очень уж в разные стороны «торчит» смысл из ключе­во­го слова «железо».

С одной стороны, Мандельштам пользуется здесь вполне традиционными значениями. Железный — сверхтвердый; железный век — неумолимая поступь времени.

Филолог Александр Долинин цитирует хресто­матийный ленинский афоризм «Нам нужна мерная поступь железных баталь­онов пролетариата» и в связи с «Железом» советует вспомнить элементарные энциклопедические сведения об этом элементе.

В чистом виде он содержится лишь в метеоритах (отсюда, вероятно, «железные шары» в стихотворении Мандельштама). Но также железо можно отыскать в составе воды (третья строка), крови (в четвертой строке, возможно, описывается, как железо окрашивает розовое тело младенца или желанной женщины) и растений (шестая строка).

Важно

Всё это так. И это хорошо объясняет смыслы, «торчащие» из отдельных образов стихотворения «Железо». Но общий смысл если и проясняется, то с очень большим напряжением.

Помимо всего прочего, стихотворение перенасыщено словами с корнем «желез»: если учитывать заглавие, из 29 неслужебных слов стихотворения таких девять.

Кажется, и сам Мандельштам это чувствовал — во всяком случае, он тревожно спрашивал жену в одном из писем: «Хорошо ли „железясь“?»

Как и некоторые другие воронежские поэтические произведения Мандель­шта­ма (в первую очередь программные «Стихи о неизвестном солдате» 1937 года), «Железо» настолько загружено (кто захочет, скажет «перегружено») противо­по­ложно заряженными смыслами, что это даже затрудняет его целостное восприя­тие.

См. также

Эпизод Олега Лекманова из курса «Русская литература XX века. Сезон 4» о стихотворении «На розвальнях, уложенных соломой…»

Литература

Расставляем по местам семь частей знаменитой саги

Ответы на вопросы — Мандель­штам — Сочинение

Тютчев, пушкин и мандельштам на аукционе

Какие известны прозаические произведения О. Мандель­штама?

«Мандельштам писал не рассказы, повести, очерки или рома­ны, а прозу или стихи. Других определений он не употреблял», — писала его вдова Н.Я. Мандельштам в своей «Второй книге» вос­поминаний. «Проза, как и всегда, дополняет и проливает свет на стихи… Работая над прозой, О.М. определял свое место в жиз­ни, утверждая позицию, находил то, на чем стоит…».

Его автобиографическая проза: «Шум времени» и «Египетская марка» (1927-1928), «Четвертая проза» (1929). По словам Н.Я.

Мандельштама, «название это домашнее — она четвертая по счету, включая статьи, а цифра появилась по ассоциации с сосло­вием, о котором он думал, и с Римом — ведь наш-то Рим тоже был четвертым…».

Именно эта проза расчистила путь стихам, опреде­лила место О.М. в действительности и вернула чувство правоты… Корни «Четвертой прозы» — биографические».

Среди других прозаических вещей можно выделить лите­ратурно-критические работы и газетно-журнальные материалы.

Свое поэтическое творчество Мандельштам старался осмыс­лить уже в ранних критических работах. Эти работы, на­писанные в 1915-1924 гг., позже были объединены в сборник «О поэзии», вышедший в 1928 г.

В статье «Барсучья нора» (1922), посвященной А.

Блоку, «певцу Незнакомки и русской культуры», Мандельштам писал: «Век — барсучья нора, и человек своего века живет и движется в скупо отмеренном пространстве, лихорадочно стремится расши­рить свои владенья и больше всего дорожит выходами из подземной норы». Статья «О природе слова» (1922) посвящена исследованию поэтического языка. Та же тема в «Заметках о поэзии».

Статья «Девятнадцатый век» (1922) о традициях литературы, о развитии европейской культуры.

Совет

В статье «Выпад» (1924) Мандельштам дал свое понимание истории современной поэзии, когда литературный «…род распал­ся, и наступило царство личности, поэтической особи… а каждая особь стояла отдельно с обнаженной головой».

В 1933 г. написано эссе «Разговор о Данте» — значительное литературоведческое исследование, многое разъясняющее и в твор­честве самого Мандельштама. В этом же году в журнале «Звезда» напечатаны очерки «Путешествие в Армению».

Как вспоминала вдова поэта, «статейная проза всегда писа­лась по заказу — для журнала или газеты — в несколько часов… Очерковая проза началась в Харькове в 1922 г.».

В конце 20-х гг. Мандельштам как журналист сотрудничает с газетой «Московский комсомолец» (1929-1930), печатает очерки в журнале «Огонек» («Меньшевики в Грузии», «Первая междуна­родная крестьянская конференция» и др.).

В 30-е гг., во время пребывания в Воронеже, Мандельштам иногда получал заказы на местном радио, писал очерки, готовил передачи (например, радиопередача «Юность Гете»).

Какие реминисценции из русской литературы XIX века в лирике О. Мандельштама вам известны?

В статье «Барсучья нора» Мандельштам писал: «Установление литературного генезиса поэта, его литературных источников, его родства и происхождения сразу выводит нас на твердую почву».

Выявление «литературных источников» важно и для изучения поэзии самого Мандельштама, так как в его творчестве продол­жаются традиции мировой литературы, в особенности русской поэзии XIX в.

«Современная русская поэзия… была предсказана всем поэтическим прошлым нашей страны…», — писал поэт.

Для раскрытия всей глубины смысла стихов Мандельштама необходимо узнавать цитаты, понимаемые как «любой элемент чу­жого текста, включенный в авторский («свой») текст». При этом необходимо, чтобы читатель узнал привлеченный «фрагмент не­зависимо от степени точности его воспроизведения как чужой.

Только в этом случае у него возникнут ассоциации, которые и обогатят авторский текст смыслами текста-источника». В статье «Разговор о Данте» Мандельштам писал об этом: «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна».

Пушкинские точные цитаты, реминисценции (небуквальное, приблизительное воспроизведение чужих структур, слов, напо­минающих о других произведениях) часто встречаются в стихах Мандельштама.

В «Петербургских строфах» (1913) сталкивают­ся в одном стихотворении два пушкинских персонажа: Онегин («Тяжка обуза северного сноба — Онегина старинная тоска…») и бедный Евгений из «Медного всадника» («…Самолюбивый, скромный пешеход, — Чудак Евгений — бедности стыдится, Бензин вдыхает и судьбу клянет!»).

Обратите внимание

О поэме «Медный всадник» напоминают строки стихотворения «Дев полуночных отвага…» (1913) («Если явь — Петра творенье, Медный всадник и гра­нит?»). В стихотворении «С веселым ржанием пасутся табуны…» (1915) прямая цитата из пушкинского стихотворения «На холмах Грузии»: «…печаль моя светла…».

Как пишет исследователь, «пушкинские образы Мандельштам „проигрывает” заново, по-своему, и главное у него — историческая перспектива: противостоящий самодержавной государственности Евгений „бензин вдыхает”, т.е. живет в современности. Он фатально вдвинут в историческую перспективу, из которой не вырваться и где он обречен».

Заглавие первого сборника стихов Мандельштама связано со стихотворением Ф.И. Тютчева «С горы, скатившись, камень лег в долине…».

На это есть указание самого Мандельштама: в статье «Утро акмеизма» он писал, что «поднимает тютчевский камень» и кладет его в основу своего здания: «…камень Тютчева, что, „с горы скатившись, лег в долине, сорвавшись сам собой иль был низвер­гнут мыслящей рукой”, — есть слово».

К тютчевской поэзии отсылает и название стихотворения Мандельштама «Silentium” (1910). В стихотворении «Слух чут­кий парус напрягает…» (1910) строки «И призрачна моя свобода», «Твой мир, болезненный и странный» — перефразированные тют­чевские «Лишь в нашей призрачной свободе…» (стих. «Певучесть есть в морских волнах…») и «Твой день — болезненный и страст­ный» (стих. «О вещая душа моя!..»).

В мандельштамовской «Оде Бетховену» в строке «Полнеба охватил костер» есть реминисценция из стихотворения Тютчева «Последняя любовь»: «Полнеба обхватила тень…».

В стихах 1924 г. «Концерт на вокзале» строка «И ни одна звезда не говорит…» напоминает о стихотворении Лермонтова «Выхожу один я на дорогу…» («…Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу. И звезда с звездою говорит»).

Мандельштам, по воспоминаниям его жены, очень высо­ко ценил фольклор — русские каторжные песни, в частности; с 30-х гг. вплотную занялся древнерусской литературой. Поэты

Важно

XVIII-XIX вв. — Державин, Батюшков, Языков, Веневитинов, Лермонтов, Фет, Пушкин и Тютчев — не раз упоминаются в его стихах.

Для Мандельштама характерно обращение к мировой художественной культуре. Приведите соответствующие при­меры, назовите известные вам стихотворения, подтверждаю­щие это положение.

На вопрос, что такое акмеизм, О. Мандельштам ответил: «Тоска по мировой культуре». Это было в тридцатых годах. Позже он написал: «…И ясная тоска меня не отпускает От мо­лодых еще воронежских холмов К всечеловеческим, яснеющим в Тоскане…». В этих стихах, быть может, яснее, чем где-либо, определено его отношение к Италии, Средиземноморью.

В юности Мандельштам, находясь в Сорбонне и Гейдель­берге (1908-1910), выучил французский и немецкий языки, по­сетил дважды Италию, позже занимался итальянским языком. С 1911 г., когда он поступил на романо-германское отделение исто­рико-филологического факультета Петербургского университета, изучал мировую литературу.

В книге «Тристии» основной литературный источник — по­эзия античного мира, «ионийский мед», в этом смысле стихо­творения цикла называют «классицистическими», т.е. ориентиро­ванными на классическую поэзию античности. Название взято из Овидия («Скорбные элегии»).

Для стихотворений Мандельштама цикла «Тристии» характерны подчеркнуто архаизированная, возвышенная лексика, понятия, связанные с античностью; особый размер (гекзаметр); отсылка к древним легендам и мифам (Геракл, Персефона, Психея).

Соответственно и литературные реминисцен­ции связаны с поэмами Гомера (Елена, Приам, Пенелопа), а также поэта французского классицизма XVII в. Расина («Федра»),

Ф. М. Достоевский создавал роман «Бесы» как описание «недавних и странных событий», как «хронику», «историю» [1]. Для классика русской литературы была важна документальная точность, перечисление исторически важных дета

Тютчев, пушкин и мандельштам на аукционе

«ТЮТЧЕВСКИЙ КАМЕНЬ» В ТВОРЧЕСТВЕ О. МАНДЕЛЬШТАМА

Говоря о творческом генезисе О. Мандельштама, надо отметить его любовь к Пушкину, увлечение Державиным, Батюшковым, Лермонтовым, Фетом, интерес к Баратынскому, Языкову. Однако поэтом-учителем был для него Тютчев. Написанное Ф.И.

Тютчевым стихотворение «С горы скатившись, камень лёг в долине» стало своеобразным краеугольным камнем в раннем творчестве Мандельштама.

Поясняя смысл заглавия своего первого сборника «Камень», поэт в статье «Утро акмеизма» писал, что он поднял «тютчевский камень» и положил его «в основу своего здания».

Неслучайно три первых сборника стихов Мандельштам выпускает под одним и тем же названием – «Камень». В «Разговоре о Данте» Мандельштам уточняет для себя: «Камень – импрессионистский дневник погоды, накопленный миллионами лихолетий; но он не только прошлое, он и будущее: в нём есть периодичность. Он алладинова лампа, проницающая геологический сумрак будущих времён».

Значит, для поэта тютчевский камень – это символ поиска связи времён, причин тех или иных явлений, определение места человека в мире природы, во Вселенной и разгадки его «космической» жизни.

«Камень» 1913 года открывается стихотворением «Дыхание»:

Дано мне тело – что мне делать с ним,

Таким единым и таким моим?

За радость тихую дышать и жить

Кого, скажите, мне благодарить?

Я и садовник, я же и цветок,

В темнице мира я не одинок.

На стекла вечности уже легло

Мое дыхание, мое тепло.

Запечатлеется на нем узор,

Неузнаваемый с недавних пор.

Пускай мгновения стекает муть –

Узора милого не зачеркнуть.

По Павлу Фло­ренскому, человек «прежде всего и первее всего дан телесно – как тело», и именно с тела осознает себя самого как «нечто целое, нечто индивидуальное, нечто особливое»[2]. Как видим, у Мандельштама «особенность» дана в единстве телесного и растительного начал.

А все стихотворение в целом организовано метафорой хрупкого, теплолюбивого растения, выросшего в оранжерее, за стекла­ми которой — холод большого, пустого пространства.

Совет

Тепло­та дыхания ложится на «стекла вечности» неповторимым «узором», который, стекая с них «мутью мгновения», оставля­ет тем не менее неизгладимый след.

Сознание эфемерности собственного существования в масштабах «вечности» у Мандельштама имело отчетливый тютчевский подтекст. В стихотворении, написанном годом позже, мотив «милого узора»:

И я слежу – со всем живым

Меня связующие нити,

И бытия узорный дым

На мраморной сличаю плите, –

возвращает нас к тютчевским стихам:

Как дымный столп светлеет в вышине! –

Как тень внизу скользит неуловима!..

«Вот наша жизнь, – промолвила ты мне, –

Не светлый дым, блестящий при луне,

А эта тень, бегущая от дыма…»

«Тень, бегущая от дыма», и «бытия узорный дым» перекликаются, однако этот «дым» у Мандельштама оказывается еще и име­нем, выбитым на «мраморной плите». Так уже в начальный период заявляла о себе одна из главных его тем – творческое воплощение бытия в слове и камне.

В другом стихотворении 1910 года тоже угадываются тютчевские мотивы:

Из омута злого и вязкого

Я вырос тростинкой, шурша, –

И страстно, и томно, и ласково

Запретною жизнью дыша.

И никну, никем не замеченный,

В холодный и топкий приют,

Приветственным шелестом встреченный

Коротких осенних минут.

Тютчевские реминисценции (тростинка – мыслящий тростник, омут – хаос) носят сквозной и устойчиво-системный характер, но входят в совершен­но иную семантическую структуру.

В отличие от тютчевского рефлектирующего «я», обобщенного до универсальных черт человека вообще, у Мандельштама это «я» – синтез метафизической проблематики и детского восприятия мира.

Если у Тютчева личность искала спасения от собственной сложности через возвращение в круговорот ми­ровой жизни, то инфантильное «я» раннего Мандель­штама, приравнивая себя к «цветку» и «тростинке», ощущало свою личную недовоплощенность, «бедность», элементар­ность, и потому, напротив, в этой сложности нуждалось:

Я так же беден, как природа,

И так же прост, как небеса.

Так в инфантильном, «младенческом» «я» раннего Ман­дельштама преломляется тютчевская тема «двойного бытия».

Позднее в статье «Буря и натиск» (1923) Мандельштам на­пишет о том, что «стержнем символизма было пристрастие к большим темам – космического и метафизического характе­ра»(1). Сам он в начале своего пути отдал «боль­шим темам» значительную дань, преломив их через тютчев­скую традицию.

Мандельштам называл Тютчева «источником космической радости, подате­лем сильного и стройного мироощущения», видя в нем поэта мирового строя.

Чтение книг Шеллинга, утверждавшего, что мир природы «содержит в себе прообразы, не истолкованные ещё ни одним человеком», привело Тютчева к мысли, что, если истолко­вать эти прообразы, откроются величайшие тайны бытия и будет создана окончательная и непоколебимая философская система. При­рода воспринималась Тютчевым как живой прообраз, запечатлевший все стороны бытия: и Вселенную, и историю цивилизации, и стра­сти человеческой души. Звёздное небо стало объектом поэтических наблюдений Тютчева, оно появляется то в одном, то в другом его стихотворении.

Небесный свод, горящий славой звёздной,

Таинственно глядит из глубины, –

И мы плывём, пылающею бездной

Со всех сторон окружены…

Тютчевское мировосприятие, его «космиче­ская» идея, его философия становятся для Мандельштама основополагающими. «Чело­век – Цивилизация – Вселенная» – вот три горизонта, к которым стремилась мысль поэта. Особенно волновала его проблема: человек и вселенная.

Его стихи наполнены лексикой, которая должна отразить эту связь с космосом, но не абстрактного человека, а поэта и лирического героя его откровений: «неживой небосвод», «небо тусклое с отсветом странным», «звёзд­ный луч», «заржавленная булавка звезды», «однообразные звёзды», «млечность слабых звёзд», «золотые звёзды», «безумных звёзд разбег», «звёздное небо», «мерцают звёзд булавки золотые», «прозрачная звезда, блуж­дающий огонь», «твердь сияла грубыми звёз­дами», «верещанье звёзд», «звёзд млечная труха», «роковая трепещет звезда»…

Обратите внимание

Заметно, что слово «звезда» – любимое в «космической» лексике Мандельштама, оно переходит из стихотворения в стихотворение в окружении различных эпитетов.

Эволюция чувств лирического героя проходит путь от языческого испуга перед ликом небес до постижения вселенской музыки, обретающей земную плоть и превращающейся в слово:

Я чувствую непобедимый страх

В присутствие таинственных высот …

………………………………………….

Твой мир, болезненный и странный,

Я принимаю, пустота!

Лирический герой стихов Мандельштама пробует связать цифрами звёзды и человече­ские чувства, вечность и жизнь человеческую, далёкие миры и мир душевный. Иногда ему это почти удаётся.

Я, по лесенке приставной,

Лез на всклоченный сеновал, –

Я дышал звёзд млечной трухой,

Колтуном пространства дышал…

Звёзд в ковше Медведицы семь.

Добрых чувств на земле пять,

Набухает, звенит темь,

И растёт, и звенит опять…

Но о том же Тютчеве Мандельштам писал: «Тютчев ранним склерозом, известковым слоем ложился в жилах» (1). Будущий автор «Камня» отвергал саму мысль о растворении личности в «животворном океане» природы. Не случайно тютчевский божественный хаос пре­вращался у него в «злой и вязкий омут», который, в свою оче­редь, соответствовал «хаосу иудейскому» из «Шума времени».

В ранних стихах Мандельштама символистско-тютчевский язык служил шифром интимно-психологической, биографи­ческой коллизии, которая в «Шуме времени» представала не­совместимостью домашнего «хаоса» с архитектурным «стро­ем» Петербурга.

Обобщая и сублимируя эту коллизию, лири­ка Мандельштама переводила ее в плоскость космической и метафизической проблематики.

Соответственно, тютчевский хаос приобретал «иудейские» черты и подлежал преодолению, а тютчевская тема мировой жизни как порядка и строя усваи­валась не столько в натурфилософском, сколько в культурно-философском аспекте [3].

У Вячеслава Иванова Мандельштам воспринял идею строя, объединяющего небесную и земную ар­хитектуру. У него это стало темой архитектурно и астрономи­чески организованного космоса:

В холодных переливах лир

Какая замирает осень!

Как сладостен и как несносен

Её золотострунный клир!

Она поет в церковных хорах

И в монастырских вечерах

И, рассыпая в урны прах,

Печатает вино в амфорах.

Как успокоенный сосуд

С уже отстоенным раствором,

Духовное – доступно взорам,

И очертания живут.

Важно

Космический характер пейзажа в этих стихах выявляет скрытый мировой порядок, а все стихотворение держится уподоблением ночного неба – храму. Мерцание золотых звезд в черной вышине ассоциируется с черно-золотой гам­мой церковного («монастырского») интерьера.

Черные мо­нашеские одеяния и стройное храмовое пение дают метафору «золотострунный клир», то есть астральное «пение» ночного неба.

«Переливы лир», то есть мерцание звезд, названы «хо­лодными» и «несносными», а «хор» напоминает отпевание, что поддержано мотивом «праха», рассыпаемого в «урны».

Не удивительно, что заявленное единство астрономиче­ского и архитектурного, небесного и земного неожиданно разрушается:

Колосья – так недавно сжаты,

Рядами ровными лежат;

И пальцы тонкие дрожат,

К таким же, как они, прижаты.

Сжатые колосья, лежащие ровными рядами, – земное продолжение астрального космоса. Но жатва – старая мета­фора смерти, и, следовательно, для человека этот порядок оказывается губительным и жестоким. Из мировой гармонии выпадает живое и трепетное «я».

Позднее в «Шуме времени» Мандельштам процитирует тютчевские строки («Лишь паутины тонкий волос // Блестит на праздной борозде») с характерной ошибкой: «Дрожит на праздной бо­розде» (1).

То, что у Тютчева было великолепием и блеском осени, у Мандельштама стало дрожью и холодом существования.

Архитектурно-астрономическая гармония несла в подтек­сте напряженную психологическую коллизию:

Но выпал снег – и нагота

Деревьев траурною стала;

Напрасно вечером зияла

Небес златая пустота;

И белый, черный, золотой –

Печальнейшее из созвучий –

Отозвалося неминучей

И окончательной зимой.

Великолепие ночного неба названо «златой пустотой». В сущности, это «бездна» – не тютчевский «животворящий океан», но нечто хо­лодное, бесчеловечное, грозящее смертью («окончательной зимой»).

Совет

В лирике раннего Мандельштама как бы заново пережи­вался тютчевский разлад человека и природы:

Откуда, как разлад возник?

И отчего же в общем хоре

Душа не то поет, что море,

И ропщет мыслящий тростник?

Мандельштамовское «я», ощущающее себя «тростинкой», не вписывалось в гармонию «общего хора», оказываясь меж­ду двумя небытиями – родимой утробой «иудейского» хаоса-омута и великолепием чужого антично-европейского космо­са.

В одном из стихотворений 1911 года Мандельштам использует символ «урны»:

Медленно урна пустая,

Вращаясь над тусклой поляной,

Сеет, надменно мерцая,

Туманы в лазури ледяной.

Тянет, чарует и манит –

Непонят, невынут, нетронут –

Жребий, – и небо обманет,

И взоры в возможном потонут.

Здесь ледяное звездное небо предстает огромной урной, в которой таится невынутый до срока жребий лирического «я». «Космическая» тема становилась прощанием с инфантильно­стью и осознанием совершающегося выбора пути.

Мотив неба как иррационального, повелевающего, власт­ного начала проходит сквозь все его ранние стихи.

Это и «повелевающие светила», к которым человек готовится «сми­ренным возлететь лучом», и «неумолимые высоты», в кото­рых читается «безнадежность», и «выси просвета», куда ухо­дит «темное дерево слова».

Но прежде всего – это небо, в котором сияют звезды с их жестокой и притягательной си­лой. Холодной и враждебной ощущалась не только гармония космоса, но и гармония храма.

Осваивая тютчевский язык, проблематику и философскую концепцию, Мандельштам не перестаёт быть человеком со своим, неповторимым голосом, незыблемым мироощущением.

Поэт рассматривает «тютчевский камень» не только как частицу мироздания. Порой Мандельштам «одушевля­ет» камни: ведь они живут в истории. И даже когда разрушаются, превращаются в пыль, они продолжают жить в легендах и преданиях.

Обратите внимание

Так появляются в его стихах «души готической рассудочная пропасть», «храма маленькое тело», «одушевлённее стократ гиганта, что скалою Целой к земле беспомощно прижат».

Над куполом собора святого Петра «витает дух», а из гранита невской набережной стру­ится «голубая кровь»…

Архитектура – «окаменевшая музыка» былых цивилизаций – оживает, почувствовав взволнованное дыхание «создателя своих ми­ров».

Мандельштам восторгается человеческим разумом, создавшим величественные храмы «божественной вселенной». Особое чувство вызывают в его душе произведения готики, отразившие неудовлетворённый, мятущийся, противоречивый дух эпохи.

Здравствуй, мой давний бред –

Башни стрельчатый рост!

Кружевом, камень, будь

И паутиной стань.

Неба пустую грудь

Тонкой иглою рань!

Художественный космос Мандельштама в своей многоярусности, подобен зданию, недаром архитектура всю жизнь влекла поэта. Архитектура для Мандельштама – своего рода обживание, одомашнивание безудержного пространства; и времени, преображение мира в «дом» и «храм».

Особую роль в художественном мышлении Мандельштама играют три взаимосвязанных культурных пласта: библейский, греческий и римский, сквозь призму которых поэт глядит на действительность и философски осмысливает ее.

Библейское начало отражает хаотичность, стихийность природы («огромная, взрывная сила книги Бытия»); греческое, родствен­ное славяно-русскому, – осмысление и познание жизни, а потому «приру­чение», очеловечивание стихийного разгула бытия; а римское (католиче­ское, готическое) знаменует, по Мандельштаму, творчески деятельное пре­ображение человеком познанного мира. И в стихах поэта, отнесенных те­матически к отдаленным эпохам, открывается всеединство духовной куль­туры человечества.

Человек формирует пространство, дерзо­стно мечтая творениями своими превзойти творения природы.

Важно

Человек становится Зодчим, фантазия которого должна раздвинуть «явлений грань», открыть «запретную дверь» мировых тайн. Это подразумевал Федерико Гарсиа Лорка, пи­савший: «Для меня воображение – синоним способности к открытиям. Воображать – от­крывать, вносить частицу собственного света в живую тьму, где обитают разнообразные возможности, формы и величины…»

Отвечая на вопрос, что такое акмеизм, Мандельштам сказал: «Тоска по мировой культуре». Более всего, пожалуй, эта характе­ристика относится к его собственному творче­ству.

Музыка, живопись, театр, зодчество – постоянные предметы его наблюдений и раз­мышлений. Особое место в его стихах отво­дится зодчеству.

Не потому ли, что основной его материал есть камень? («С горы ска­тившись, камень лёг в долине…»).

Непросто было поднять «таинственный тютчевский камень», ещё сложнее было до­стигнуть «альпийской тютчевской вершины» (1).

В статье «Барсучья нора», написанной в 1922 г., О. Мандельштам сформулировал свой взгляд на литературоведение: «На во­прос, что хотел сказать поэт, критик может и не ответить, но на вопрос, откуда он пришёл, отвечать обязан…» (1).

Первоочередным Мандельштам считал установление литературного генезиса творче­ства того или иного поэта, его истоков.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: