Праздник, который всегда с тобой

Праздник, который всегда с тобой :: Читать книги онлайн

Праздник, который всегда с тобой

1

Оглавление

По причинам, вполне убедительным для автора, многие места, люди, наблюдения и впечатления не вошли в эту книгу. Некоторые из них должны остаться в тайне, а другие известны всем, о них писали и, без сомнения, будут писать еще.

Здесь ничего не говорится о стадионе «Анастази», где ринг был в саду, под деревьями стояли столики, а официантами были боксеры. Ни о тренировках с Ларри Гейнсом, ни о знаменитых матчах по двадцать раундов в Зимнем цирке.

Ни о таких близких друзьях, как Чарли Суини, Билл Берд и Майк Стрэйтер или Андре Массон и Миро. Ничего не говорится ни о наших путешествиях в Шварцвальд, ни о наших однодневных прогулках по любимым лесам вокруг Парижа.

Обратите вниманиеВажно

Было бы очень хорошо, если бы все это вошло в книгу, но пока придется обойтись без этого.

[/su_box]

Если читатель пожелает, он может считать эту книгу беллетристикой. Но ведь и беллетристическое произведение может пролить какой-то свет на то, о чем пишут, как о реальных фактах.

Эрнест Хемингуэй

Сан-Франсиско-де-Паула,

Куба, 1960

А потом погода испортилась. Она переменилась в один день – и осень кончилась. Из-за дождя нам приходилось закрывать на ночь окна, холодный ветер срывал листья с деревьев на площади Контрэскарп.

Листья лежали размоченные дождем, и ветер швырял дождь в большой зеленый автобус на конечной остановке, а кафе «Для любителей» было переполнено, и окна запотели изнутри от тепла и табачного дыма.

Это было мрачное кафе с дурной репутацией, где собирались пьяницы со всего квартала, и я не ходил туда, потому что там пахло потом и кислым винным перегаром.

Мужчины и женщины, завсегдатаи кафе «Для любителей», были всегда пьяны, вернее, пили до тех пор, пока у них были деньги, а пили они чаще всего вино, которое покупали по поллитра или по литру. Там рекламировалось множество аперитивов со странными названиями, но мало кто мог себе их позволить, разве что для начала, чтобы поскорее напиться. Женщин-пьяниц называли poivrottes, что означает «алкоголички».

Кафе «Для любителей» было выгребной ямой улицы Муфтар, узкой, всегда забитой народом торговой улицы, которая выходит на площадь Контрэскарп.

В старых жилых домах на каждом этаже около лестницы имелся клозет без сиденья, с двумя цементными возвышениями для ног по обе стороны отверстия, чтобы locataire не поскользнулся; эти уборные соединялись с выгребными ямами, содержимое которых перекачивалось по ночам в ассенизационные бочки.

Важно

Летом в открытые окна врывался шум работающего насоса, и в воздухе распространялось сильное зловоние. Бочки были коричневато-желтыми, и в лунном свете, когда лошади тащили их по улице Кардинала Лемуана, это напоминало картины Брака.

Но никто не выкачивал содержимое кафе «Для любителей», и на пожелтевшее, засиженное мухами объявление о мерах наказания, предусмотренных законом за пьянство в общественных местах, так же мало обращалось внимания, как и на дурно пахнущих завсегдатаев.

С первыми холодными дождями город вдруг стал по-зимнему унылым, и больше уже не было высоких белых домов – а только мокрая чернота улицы, по которой ты шел, да закрытые двери лавчонок, аптек, писчебумажных и газетных киосков, вывески дешевой акушерки и гостиницы, где умер Верлен и где у меня на самом верху был номер, в котором я работал.

На верхний этаж вело шесть или восемь лестничных маршей, там было очень холодно, и я знал, сколько придется отдать за маленькую вязанку хвороста – три обмотанных проволокой пучка коротких, длиной с полкарандаша, сосновых лучинок для растопки и охапку сыроватых поленьев, – чтобы развести огонь и нагреть комнату. А потому я перешел под дождем на другую сторону улицы, чтобы посмотреть, не идет ли дым из какой-нибудь трубы и как он идет. Но дыма не было, и я решил, что трубы, очевидно, остыли, и не будет тяги, и в комнате будет полно дыма, и дрова сгорят зря, а с ними сгорят и деньги, и зашагал под дождем. Я прошел мимо лицея Генриха IV, мимо старинной церкви Сент-Этьен-дю-Мон, пересек открытую всем ветрам площадь Пантеона, ища укрытия, свернул направо, вышел на подветренную сторону бульвара Сен-Мишель и, пройдя мимо Клюни бульваром Сен-Жермен, добрался до кафе на площади Сен-Мишель, которое я хорошо знал.

Это было приятное кафе – уютное, чистое и теплое. Я повесил свой старый дождевик на вешалку, чтобы он просох, положил видавшую виды фетровую шляпу на полку поверх вешалки и заказал cafe au lait. Официант принес кофе, я достал из кармана пиджака блокнот и карандаш и принялся писать.

Я писал о том, как было у нас в Мичигане, и поскольку день был очень холодный, ветреный и неуютный, он получился таким же в рассказе. Я уже не раз встречал позднюю осень – ребенком, подростком, мужающим юношей, и пишется о ней в разных местах по-разному: в одном месте лучше, в другом – хуже.

Это как пересадка на новую почву, думал я, и людям она так же необходима, как и растениям. В рассказе охотники пили, и я тоже почувствовал жажду и заказал ром «сент-джеймс».

Он показался мне необыкновенно вкусным в этот холодный день, и, продолжая писать, я почувствовал, как отличный ром Мартиники согревает мне тело и душу.

В кафе вошла девушка и села за столик у окна. Она была очень хороша, ее свежее лицо сияло, словно только что отчеканенная монета, если монеты можно чеканить из мягкой, освеженной дождем кожи, а ее черные, как вороново крыло, волосы закрывали часть щеки.

Читать

Праздник, который всегда с тобой

Ernest Hemingway A MOVEABLE FEAST

Впервые опубликовано издательством Scribner, a division of Simon & Schuster Inc.

© Hemingway Foreign Rights Trust, 1964

Copyright renewed © 1992 by John H. Hemingway, Patrick Hemingway, and Gregory Hemingway

© Restored edition copyright © 2009 by the Hemingway Copyright Owners

© Foreword copyright © 2009 by Patrick Hemingway

© Introduction copyright © 2009 by Seán Hemingway

© Перевод. В. П. Голышев, наследники, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

Новое поколение читателей Хемингуэя (есть надежда, что потерянного поколения здесь никогда не будет) имеет возможность прочесть опубликованный текст, который является менее препарированным и более полным вариантом оригинального рукописного материала, задуманного автором как воспоминания о парижских годах, когда он был молодым формировавшимся писателем, – об одном из счастливейших переходящих праздников.

Издавна сложилось так, что важные литературные произведения публиковались в разных вариантах. Возьмем, например, Библию.

Совет

Я был воспитан в римско-католической религии моей бабкой по матери Мэри Дауни, родившейся в графстве Корк, и в молодые годы слышал, как Библию читали на воскресных службах и в праздники – и сам читал ее – римско-католическую Библию Дуайт-Реймс, которая отличается от Библии короля Якова и текстуально ближе к латинской Вульгате.

Сравните два первые стиха:

DRV:

1. In the beginning God created the heaven and the earth.

2. And the earth was without form, and void; and darkness was upon the face of the deep. And the Spirit of God moved upon the face of the waters[1].

KJV:

1. In the beginning God created the heaven and the earth.

2. And the earth was void and empty, and darkness was upon the face of the deep; and the Spirit of God moved over the waters[2].

LVV:

1. in principa creavit deus caelum et terram.

2. terra autem erat inanis et vacua et tenebrae super faciem abyssi et spiritus dei ferebatur super aquas[3].

Я сравнил эти три варианта, и у меня создалось четкое впечатление, что из-за неопределенности в латинском тексте я стою перед выбором: либо Дух Божий плыл по течению, как водоросли в Саргассовом море, либо реял над водами, как альбатрос в тропических морях.

Второе для меня казалось более подобающим Богу, и, видимо, протестантские священники, переводчики Библии короля Якова, считали так же. Ни протестанты, ни католики не могли обратиться за ответом к Богу в случае таких неясностей.

То же самое – с Хемингуэем.

Он умер, не успев дать окончательный вариант предисловия, названия главам, концовку и заглавие своим мемуарам, и, как в случае с матерью старого гаучо в книге Хадсона «Далеко и давно», связаться с ним на предмет выяснения не было никакой возможности.

Что я могу сказать о заглавии? Мэри Хемингуэй взяла его из разговора мужа с Аароном Хотчнером: «Если тебе повезло в молодости жить в Париже, то, где бы ты ни очутился потом, он остается с тобой, потому что Париж – это переходящий праздник».

Обратите внимание

Когда мой отец получил возможность жениться на моей матери Полине, он согласился перейти в католичество и пройти катехизацию.

В детстве, как и положено протестанту, Хемингуэй прошел основательную религиозную подготовку, но в полевом госпитале на итальянском фронте, в ночь после того, как он был ранен осколком мины, его причащал капеллан-католик – и, подобно знаменитому французскому королю, чью статую отец упоминает в парижских мемуарах, он решил, что Полина стоит обедни.

Мне представляется, что священник – скорее всего из церкви Сен-Сюльпис, куда Полина ходила на службу из своей квартиры неподалеку, – отнесся к своему наставничеству с полной серьезностью. Одним из понятий, которые он, вероятно, обсуждал с отцом, было понятие подвижных или переходящих праздников.

Он, наверное, объяснил, что эти важные церковные праздники привязаны к переменной дате Пасхи, и потому их дата тоже меняется. Тогда Хемингуэй мог вспомнить одну из самых знаменитых речей у Шекспира – речь Генриха V перед битвой при Азинкуре в День святого Криспина. День святого Криспина – неподвижный праздник.

Каждый год его отмечают в один и тот же день, но если в этот день вы сражались, говорит Генрих, он всегда будет с вами.

Сложность с переходящими праздниками заключается в вычислении календарной даты Пасхи в данном году. Из нее уже просто выводится дата каждого переходящего праздника. Вербное воскресенье отмечается за семь дней до Пасхи.

Вычисление календарной даты Пасхи – непростая задача. Собрание правил этого вычисления называется пасхалией. Удобный алгоритм вычисления предложил вели кий математик Карл Фридрих Гаусс. Должно быть, эти двое, наставник и ученик, получали большое удовольствие от подобных глубоких бесед. Интересно, не мог ли поучаствовать в них Джеймс Джойс?

С годами идея переходящего праздника стала для Хемингуэя чем-то очень похожим на то, чего желал своей «горсточке счастливцев» король Гарри: чтобы День святого Криспина стал памятью и даже состоянием бытия, частью тебя, которая пребудет с тобой всегда, и, куда бы тебя ни занесло, как бы ни жил ты после этого, ты ее никогда не утратишь. Переживание, впервые зафиксированное во времени и пространстве, или душевное состояние, такое как счастье или любовь, перемещается с тобой или переносится в пространстве и во времени. У Хемингуэя было много подвижных праздников, кроме Парижа; среди них – день высадки в Нормандии на участке «Омаха». Но чтобы иметь такие праздники, нужна память. Когда память ушла и ты сознаешь, что она ушла, можно впасть в отчаяние, а это грех перед Святым Духом. Электрошоковая терапия может уничтожить память, как уничтожает ее смерть или безумие, но, в отличие от смерти и безумия, ты остаешься с сознанием, что она уничтожена.

Теперь, когда вы подготовлены, я могу привести последние слова, написанные отцом в качестве профессионального литератора, – истинное предисловие к «Празднику»:

«Эта книга содержит материал из remises[4] моей памяти и моего сердца. Пусть даже одну повредили, а другого не существует».

Важно

Прежде всего я благодарю Патрика Хемингуэя за то, что он предложил мне идею этой книги, возложил на меня эту задачу, и за его благородную помощь. Для меня было редкой привилегией работать непосредственно с рукописями моего деда.

Этот проект, над которым я работал несколько лет и в самых разных местах, тоже был в своем роде подвижным праздником. Я глубоко благодарен Майклу Катакису, менеджеру Хемингуэевского фонда по зарубежным авторским правам, и Бранту Рамблу, моему редактору в издательстве «Саймон и Шустер».

Хочу выразить признательность за безотказную поддержку Деборе Лефф, бывшему директору Библиотеки имени Джона Ф. Кеннеди в Бостоне, директору Тому Патнему и куратору Хемингуэевского собрания библиотеки Сюзен Ринн. Без их любезной помощи этот проект не мог бы осуществиться.

Я благодарен Джеймсу Хиллу из аудиовизуального архива Библиотеки Кеннеди за содействие в поиске фотографий.

Знания о деде и его работе, накопленные мною за годы, происходят из многих источников. Что касается этого проекта, особая моя благодарность родителям – Валерии и Грегори Хемингуэй, а также Патрику и Кэрол Хемингуэй, Джеку Хемингуэю и Джорджу Плимптону.

Я признателен Джозефу и Патриции Чапски, Лизе Кисел и Дж. Александру Маккиглврею. Работая над проектом, я знакомился с многочисленными учеными трудами и мемуарами о Париже 1920-х годов; некоторые из них упомянуты в моем вступлении.

В частности – монографии о книге «Праздник, который всегда с тобой» Жаклин Тавернье-Курбен и Джерри Бреннера были в высшей степени полезны и останутся фундаментальными источниками для всех последующих исследований.

И наконец, хочу поблагодарить мою единомышленницу и душевного друга Колетт, помогавшую мне во многих отношениях, и Анук, которая появилась под конец проекта и принесла с собой понимание и радость.

Праздник, который всегда с тобой

Праздник, который всегда с тобой

21 июля родился один из самых известных писателей XX века, человек-легенда Эрнест Хемингуэй

На его могиле написано: «Больше всего в жизни он любил осень. Жёлтые, тёплые осенние листья, плывущие по реке на спинах форелей, а сверху синее безветренное небо. Теперь он будет частью всего этого навсегда».

Эрнест Хемингуэй — для читателей, Хэм — для друзей, Папа — для своих женщин и сыновей, он был человеком, сделавшим себя сам, любившим красавиц, познавшим богатство и славу. И ушедшим из жизни по собственному решению.

Легенда, которая была создана вокруг его необычной личности, была легендой о человеке действия, безрассудном авантюристе, храбром военном корреспонденте, боксере-любителе, охотнике, жертве трех автомобильных и двух авиационных катастроф, муже четырех жен, но прежде всего блестящем авторе рассказов и романов.

AdMe.ru выбрал для вас самые интересные фотографии и истории из жизни этого гениального человека.

© Yousuf Karsh  

Совет

Хемингуэй родился в семье врача и женщины, обожавшей музыку. Пока отец пытался внушить сыну любовь к медицине, а мать заставляла часами играть на виолончели, мальчик тайком сидел за книгами, которые только мог найти в домашней библиотеке. При жизни ни один родитель так и не принял его как писателя.

© wordpress.com  

Юный рыболов. Эрнест Хемингуэй, 1904 г.

©     © John F. Kennedy Presidental Library and Museum  

Эрнест Хемингуэй на борту корабля, 1915 г.

Первая проба пера произошла в школьной газете: два небольших рассказа, но именно после них Хемингуэй окончательно решил стать писателем. Дальше были репортажи для полицейских газет, куда его брали даже без должного филологического образования, журналистские расследования и заметки. А потом Первая Мировая, куда он отправился добровольцем.

«Я был большим дураком, когда отправился на ту войну. Я думал, что мы спортивная команда, а австрийцы — другая команда, участвующая в состязании» — позже вспоминал писатель. Первый писательский успех к Хемингуэю пришел с романом «И восходит солнце».

А следующая работа, роман «Прощай, оружие!», стал сенсацией даже несмотря на бушевавший в то время кризис и разошелся тиражом в 80 000 экземпляров.

© John F. Kennedy Presidental Library and Museum  

Эрни пишет во время рыбалки, 1916 г.

©     © John F. Kennedy Presidental Library and Museum  

Хемингуэй выздоравливает после ранения. Италия, сентябрь 1918 г.

© John F. Kennedy Presidental Library and Museum  

«Если тебе повезло, и ты в молодости жил в Париже, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что Париж — это праздник, который всегда с тобой». Эрнест Хемингуэй, Париж, 1924 г.

Хемингуэй как-то сказал: «Если двое любят друг друга, это не может кончиться счастливо». Обладатель бесшабашного нрава, он был широко известен как ловелас и покоритель женских сердец. Он был женат четыре раза, часто влюблялся в одну женщину, еще состоя в браке с другой.

Все избранницы называли его исключительно Папой, даже актриса Марлен Дитрих, с которой писатель регулярно переписывался. Хемингуэй искренно любил своих детей и своих женщин, но ничто не могло заставить его сидеть дома.

Потому его возлюбленным часто только и оставалось, что терпеливо ждать и писать мужу отчаянные письма.

© John F. Kennedy Presidental Library and Museum  

Эрнест Хемингуэй за штурвалом своего катера «Пилар», на котором во время Второй Мировой он организовывает контрразведку против фашистских шпионов на Кубе и охотится за немецкими подводными лодками в Карибском море.

Просиди Хемингуэй всю жизнь дома, он, скорее всего, не написал бы ни строчки. Почему его произведениям с первых слов веришь безоговорочно? Да просто Хэму не приходилось даже ничего придумывать — сюжеты для романов он брал из собственной жизни, которая была полна приключений.

«Праздник, который всегда с тобой» — это молодость писателя во Франции. Сафари в деталях описана в «Зеленых холмах Африки», «Старик и море» — повесть о его рыбалке у берегов Кубы, а впечатления от войны нашли отражение в одном из самых известных романов Хемингуэя «По ком звонит колокол».

© Robert Capa  

Эрнест Хемингуэй с сыном Грегори на охоте, 1941 г.

© Earl Theisen  

Писатель работает во время сафари в Кении, 1953 г.

Однажды Хемингуэй со своей женой Мэри сидели в баре, и вошел корреспондент какого-то американского журнала, подошел к Эрнесту: «Как я рад тебя видеть!» — и побежал к стойке купить бутылку… Но Хем сказал: «Ты знаешь, я не пью. Я на диете». — «На какой диете? Когда я вошел, ты держал стакан с выпивкой!» — «Нет, я на особой диете. Я не пью с дерьмом».

© tumblr.com  

Эрнест Хемингуэй в своём любимом баре бар Флоридита, Гавана, Куба.

«Что мешает писателю? Выпивка, женщины, деньги и честолюбие. А также отсутствие выпивки, женщин, денег и честолюбия».

© retronaut.com  

Хемингуэй принимает ванну, апрель 1949 г.

© John F. Kennedy Presidental Library and Museum  

Эрнест и Мэри Хемингуэй кормят детеныша газели, Кения, 1953 г.

«На свете так много женщин, с которыми можно спать, и так мало женщин, с которыми можно разговаривать».

©     © John F. Kennedy Presidental Library and Museum  

Хемингуэй восстанавливает силы после травмы руки, Кения, 1954 г.

©     © John F. Kennedy Presidental Library and Museum  

Площадь Сан-Марко, Хемингуэй и голуби, Венеция, 1954 г.

© John Bryson  

Эрнест Хемингуэй пинает банку, 1959 год.

Обратите внимание

Последние годы жизни оказались самыми драматичными для писателя. Переживший две Мировые войны и несколько серьёзных аварий, Хемингуэй слег от гипертонии и диабета.

Почему-то для лечения он был помещён в психиатрическую клинику, где психиатр игнорировал эти очевидные факты и занимался только «психическими расстройствами».

Хемингуэя лечили электросудорожной терапией, 20 сеансов которой уничтожили память и способность формулировать мысли письменно: когда потребовалось, он не смог написать даже нескольких слов официального приветствия.

Вот, что говорил сам Хемингуэй: «Эти врачи, что делали мне электрошок, писателей не понимают… Пусть бы все психиатры поучились писать художественные произведения, чтобы понять, что значит быть писателем… какой был смысл в том, чтобы разрушать мой мозг и стирать мою память, которая представляет собой мой капитал, и выбрасывать меня на обочину жизни?»

Писатель погрузился в глубокую депрессию и паранойю. Ему казалось, что за ним всюду следуют агенты ФБР и что повсюду расставлены жучки, телефоны прослушиваются, а почта и банковский счёт постоянно проверяются. Он мог принять даже случайных прохожих за агентов.

Спустя пятьдесят лет после смерти, на основании Закона о свободе информации, в ФБР был сделан запрос об Эрнесте Хемингуэе. Ответ: слежка была, жучки были, прослушка тоже была. Прослушка была даже в психиатрической клинике, откуда он звонил, чтобы сообщить об этом.

© John F. Kennedy Presidental Library and Museum  

Хемингуэй в своем доме на Кубе. Последняя фотография.

Ранним утром 2 июля 1961 года, когда все в доме ещё спали, Хемингуэй подошел к шкафу, где хранилось оружие, выбрал одну из своих любимых охотничьих двустволок, неторопливо зарядил её и выстрелил себе в лоб, не оставив предсмертной записки.

Книга «Праздник, который всегда с тобой»

Праздник, который всегда с тобой

Собирая своих, находящихся в рассеяньи, детей, перетягиваю свой отзыв с Букмикс (он и тут где-то висит на удалённом аккаунте; о-о-о)

С Благодарностью к Брендану Перри, давшему название, и группе The Seekers, подаривших одноимённой песней лирическую ноту.

Итак, одно время Эрнест Хемингуэй жил с женой (которой из?) в Париже.

Там он занимался ровно тем же, чем занимался всю свою жизнь: много и с удовольствием пил, слонялся по «городам и весям», интересовался определёнными видами спорта, вёл пустые разговоры с коллегами-литераторами и прочим людом, читал книги, и много, много писал — и всё это показалось ему настолько значимым, что он решил облагодетельствовать нас рассказом о тех днях, хотя чуть менее тридцати лет назад он уже огорошил мир сочинением подобного рода, а именно — романом «Зелёные холмы Африки». Идентичные по духу, эти два сочинения отличаются друг от друга литературной составляющей, ибо «Праздник» оказывается едва ли не единственным сочинением господина Хемингуэя, которое можно читать без рвотных позывов. Впрочем, Хемингуэй никогда и не был интересен своей литературной составляющей, которая всегда находилась у него на уровне пола. Был один случай: я решил освежить своё не-знание английского, решив для этих целей почитать в оригинале «Грозовой перевал» (прекрасное, должен сказать, занятие), а чуть позже открыл сборник Хемингуэя «Men Without Women». Не знаю, почему я не рассмеялся вслух, но в душе я ликовал, охваченный бурным весельем от этого разительного контраста, ибо в сравнение с сочинением госпожи Бронте сочинение господина Хемингуэя казалось, в лучшем случае, сочинением третьеклассника, пишущего о том, как он провёл лето. О литературной сотавляющей книг Хемингуэя нужно сказать ещё пару слов, ведь хотя я и выделил слог «Праздника», — действительно обладающий претензией на некоторую приятность, — среди других сочинений Хемингуэя, но всё же нужно понять, что он не выше сочинения любого талантливого писателя. На эту тему можно привести интересное замечание, что русская литература непроизвольно унизила Хемингуэя в его стараниях писать просто, лаконично, глубоко и метко, то есть в освоении такого метода письма, которому он, по его собственным словам, учился всю жизнь. Я намекаю на дневниковую прозу Марины Цветаевой, относящую приблизительно к 20-м годам прошлого века соответственно. Оказалось, что умелое сочетание односложных предложений вроде: «Иду. Курю. Стреляют.», — которые неожиданно лопаются подобно древесным почкам, прорываясь привычными «полновесными» предложениями, с этими самыми «полновесными», но порой столь же краткими, эскизными, да вкупе с намётаным глазом могут иметь не только большую смысловую нагрузку, но и обладать большей литературной ценностью с чисто технической стороны («Говорящий — мастеровой, чёрный, глаза, как угли, чернобородый, что-то от ласкового Пугачёва. Жутковат и приятен. Беседуем. Жалуется на сыновей…»).

Возвращаясь к теме «Праздника», идейное наполнение которого, как мне кажется, я уже исчерпывающе описал в самом начале этого скромного отзыва, не могу не затронуть тему искренности написанного. Понимаете, в советское время истерия по Хемингуэю диктовала вполне одностороннее к нему отношение. У меня, например, есть издание его сочинений года, если не ошибаюсь, 80-го.

Важно

Там в предисловии автор (если не ошибаюсь, женщина), не выдержав, переходит, что не обычно для советских предисловий, на заглавные буквы, по ней: Хемингуэй является примером НАСТОЯЩЕГО МУЖЧИНЫ.

Так же я брал в библиотеке книгу о Хемингуэе 60-х годов — ещё более розовую, востоженную, согласно которой чуть ли не единственным недостатком Хемингуэя было то, что он не встал на путь революционного марксизма, хотя и часто одобрителльно отзывался о революции (сравните с мнением Джойса) и отсутствие в раннем творчестве неких социальных обобщений, в остальном — благороднейшая душа. Была там и глава о «Празднике». Кроме нежных вздохов из неё можно было вынести, что возвышенный дух Хемингуэя, влившись в среду буржуазных эстетов, быстро раскусил их, преодолел соблазн слиться с ними и развенчал всех этих прожигателей жизни в своем творчестве (высказалась(?) автор книги и о Хаксли, который выразил мнение о Хемингуэе приблизительно следующими словами: возникает чувство, что Хемингуэй в своём творчестве стремится показаться большим тупицей, чем есть на самом деле. Хемингуэй, конечно, в ответ «развенчал» Хаксли, иронизируя над ним в каком-то ответном сочинении. Не знаю, буду ли я писать отзыв на эту книгу, ибо не успел дочитать около 80-ти страниц, да и в первой её главе, по старости лет, отсутствовали многие страницы, поэтому размышление о Хаксли вставлю в виде дополнения в конце). Возвращаясь, спрашиваю: а было ли это развенчание? Видите ли, ощущение самодовольства в текстах Хемингуэя — дело привычное, «Праздник» же в этом смысле содержит какую-то раздробленность: дикое самодовольство и догматический тон мешаются с робостью, тихостью (чего стоят высказывания типа: Я увидел тебя красотка. Теперь ты принадлежишь мне, и Париж принадлежит мне (and now the whole world is my personal b***h), я принадлежу этому блокноту). Это хорошо видно на примере Гертруды Стайн, рассказ о которой есть как в «Празднике», так и в «Холмах». Заранее извиняюсь, но я сейчас приведу большой отрывок из Хемингуевской биографии за авторством Чертанова, ибо он важен для понимания моей мысли, а вы, если есть желание, сравните его с эпизодом из «Праздника», ведь в нём, за тишайшими жестами и словами часто проскальзывает затаённое недовольство, равно как и чувство собственного превосходства:

Другой конфликт, заочный, случился летом — осенью 1933 года с Гертрудой Стайн, опубликовавшей «Автобиографию Элис Б. Токлас»: «Хемингуэй завистлив, злобен, корыстен, не выносит соперников, сноб, карьерист…

» Хемингуэй в интервью Арнольду Гингричу высказался о Стайн умеренно, признав, что научился у нее и Паунда «некоторым элементам технического мастерства», но спустя год в книге «Зеленые холмы Африки» охарактеризовал ее творчество как «книжонки мерзкой бабы, которой ты помог напечататься, а она в благодарность тебя же сопляком обзывает».

«Досадно, что она весь свой талант разменяла на злобу, пустую болтовню и саморекламу. И знаешь, что забавно, — ей никогда не удавались диалоги. Получалось просто ужасно. Она научилась у меня и использовала это в своей книжке. Раньше она так не писала.

С тех пор она уже не могла мне простить, что научилась этому у меня, и боялась, как бы читатели не сообразили, что к чему, вот и напустилась на меня». (Это был смягченный вариант — сперва он просто назвал Гертруду сукой («суки» и «п****и» были все, кто его ругал) — но Перкинс уговорил фрагмент переделать.

) В 1958-м Хемингуэй сформулирует эту мысль интеллигентнее: Гертруда «написала довольно длинно и довольно неточно о своем влиянии на мою работу. Ей это было необходимо сделать после того, как она научилась писать диалог по книге, названной „И восходит солнце“. Я к ней очень хорошо относился и считал, что это прекрасно, раз она научилась писать диалог».

Или возьмём Фицджеральда (мне не очень нравятся его темы, но, в отличие от Хемингуэя, его писательский талант несомненен). Книга 66-го года описывает их как двух преданнейших друзей, и в «Празднике» Хемингуэй всё так же пристрасно рассуждает о покойном Фицджеральде, мол, скорбит сердцем о попусту растраченном таланте друга.

Но вот читаешь биографию Фицджеральда за авторством Ливерганта, и просто поражаешься, как отвратительно пользовался Хемингуэй Фицджеральдом, да и вообще, что это была за дружба. Да это прямо видно из «Праздника» — это же просто унижение чести и достоинства (впрочем, из уже упоминаемой биографии видно, что такое было и при жизни Ф.

, которому раз пришлось просить Х. убрать из текста отрывок о нём).

Закончим на теме литературы. Хемингуэй в отношении искусства — догматик, совершенно не признающий иного подхода к творческому процессу, если последний отличен от его канонов, чем и напоминает Максима Горького. Рассуждения о Достоевском в «Празднике» и Толстом в «Холмах» смешны именно своим менторским тоном.

Создаётся впечатление, что два малоизвестных писателя из дремучей России принесли великому авторитету Хемингуэю на одобрение свои рукописи, и последний, скрепя сердце, дал добро. Достоевский, согласно Х., пишет плохо, а воздействие оказывает сильное.

Совет

Я же думаю, что худое дерево ни с того ни с сего хорошего плода не приносит, а если принесло, значит оно не было таким худым, как о нём думали. Стиль Достоевского необычен, но он прекрасен, он такой, как нужно, чтобы не только не мешать силе воздействия, а, напротив, усиливать её.

В каком-то смысле Достоевский напоминает Скрябина, сломавшего привычные каноны, но оставшегося в сфере привычного искусства, в то время как всякие модернисты оказываются ближе к Стравинскому, ибо ушли дальше по влажному пути низвержения канонов. О Толстом особенно забавно, ибо Х.

понёс околесицу о том, как благотворен для писателя военный опыт (Хотелось сказать: ой, господин военный корреспондент, успокойтесь), сейчас же те, кто пороху не нюхал, пишут, мол, какие-то левые фантазии (надеюсь сейчас, когда у нас есть военные стихи Владимира Семёновича Высоцкого, такие идейки никого не вдохновят). Ну да, кому ж судить о таких материях, как не господину Хэ?

P.S.

Обещанный отрывок о Хеме, подтрунивающем над Хаксли:

Должен сказать, что Хемингуэй, подтрунивающий над Хаксли — это сильно. Весьма сильно. Как если бы Буковски подтрунивал над Борхесом, — причём, по мнению народных масс, если бы подобное и в самом деле имело место быть, ему это удалось.

И не столько попытки Хемингуэя иронизировать над стариной Олдосом, сколь то, что автор книги, — некая (?) Зильма Маянц, — топит за Хемингуэя и топит Хаксли (для Олдоса у неё уже был портрет: «Можно любить свою работу писателя, презирать «ценности» буржуазной цивилизации (условно-мифических ананасов с рябчиками?), но в то же время снобистски презирать и всех тех, кто не принадлежит к элите «высоколобых» — аристократов духа, равнодушных к граду и миру к миру и людям. Таков Олдос Хаксли.» Рядом с портретом Хаксли, — достойное соседство! — схожие зарисовки Киплинга и Кафки, показывающие их писательскую «ограниченность» — у всех изъян! Но не всё так мрачно, — по мнению автора книги, — ибо, по её же мнению, «им всем и многим другим противостоит Хемингуэй с его здоровым гуманизмом и демократизмом». Всё, дамы и господа, я вынужден вас поздравить — Хемингуэй спас мировую культуру, вытянул, так сказать, из клоаки всех этих гадких утят типа Кафки и Киплинга и иже с ними. К сожалению, следующие страницы были вырваны, поэтому конец этого замечательного фарса (скорей-карету-мне-карету) остался от меня скрытым.), ну так вот, то, что старушка Зильма на стороне Хемингуэя против сноба Хаксли, видится мне всё тем же привычным самоупоенным весёленьким бунтом низов (да, я не верю в народ — я читал Шаламова), бессознательной попыткой обосновать свой кусок пирога, утвердить себя в этом прекрасном и яростном мире, создать себе твёрдую почву, уверившись, что те, кто наверху — зажравшиеся глупцы, а мы, хотя и в нестираных подштанниках (уже упоминавшийся товарищ Буковски даёт нам интересный пример тех, кто возлюбил свою вонь: когда какая-то барышня брала у него интервью, и что-то у них не заладилось, так он поднял свои ножки, задрыгал ими на неё, завизжал — старый сморщенный бутус— всё это было бы так мерзко, если бы не было так смешно), летаем несоизмеримо выше их, и пускай они думают, что они и есть истинные патриции, а мы всего лишь жалкие плебеи, — мы будем смеяться над ними, ибо мы-то знаем… Кстати, вы знали — «богатые — скучный народ». Так говорил Хемингуэй. И так названа отдельная глава книги. Прости нас, Джон Голсуорси.

Рецензия на книгу Эрнеста Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой»

Праздник, который всегда с тобой

«Праздник, который всегда с тобой» — последнее произведение великого писателя из американского так называемого «потерянного поколения» Эрнеста Хемингуэя, лауреата Нобелевской премии, опубликованное посмертно.

По изначальному замыслу «Праздник, который всегда с тобой» автор писал как мемуары о первых годах жизни в Париже (в двадцатых годах двадцатого века), о времени начала своей уже полнокровной реализации как писателя после периода репортерской деятельности, в коей он получил определенную известность, о годах поиска своего литературного стиля, общения с коллегами по цеху – писателями и поэтами, и другими представителями богемы. Произведение, задуманное как мемуары, в итоге вылилось в смесь лирической исповеди и мемуаров с элементами романа. В книге Э. Хемингуэй упоминает о том, как прислушивался к некоторым советам других писателей по развитию своего мастерства и как с легкостью отвергал рекомендации многих, как он приходил в восхищение от таланта ряда своих друзей и как с очевидностью распознавал упорных, но бездарных коллег, как критически оценивал тонкости мастерства в произведениях разных писателей и крайне восхищенно отзывался о классиках русской литературы (Достоевском, Толстом, Тургеневе, Чехове, Гоголе). Поражает цепкость внимания Хемингуэя, его наблюдательность и меткость в описании простыми словами без витиеватых и сложных средств языка характеров и психологии людей, в особенности его друзей-коллег Эзры Паунда, Гертруды Стайн, Френсиса Скота Фицджеральда.

В Хемингуэе меня поражает и вдохновляет его вера в силу творчества и искусства, его отказ от сделки между творческой деятельностью писателя и коммерческой выгодой, в его ценностной системе слово должно служить правде и только правде, он не соглашается подделывать свои произведения для повышения их рейтинга и популярности среди читателей, издателей, и он порицал своих коллег, которые могли ломать свой стиль и писать «нужные темы» во имя выгоды.

«Задача писателя неизменна, — сказал Хемингуэй в своей речи на Втором конгрессе американских писателей, — она всегда в том, чтобы писать правдиво, и, поняв, в чем правда, выразить ее так, чтобы она вошла в сознание читателя как часть его собственного опыта», — и в нашу эпоху потребления эти слова звучат как никогда актуально.

Период жизни в Париже Э.

Хемингуэй называет одним из самых счастливых в своей жизни, хотя в то время у него не было ни славы, ни достаточно денег, зато у него была любимая жена и кроха-ребенок, его любимое и значимое дело, к которому он подходил самоотверженно трудолюбиво, и целый Париж с соседними регионами Европы, куда он выезжал с семьей, – Париж, вдохновлявший его, ставший плодотворной почвой, в которой талант Хемингуэя пустил корни и дал первые творческие всходы.

«Если тебе повезло и ты в молодости жил в Париже, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что Париж – это праздник, который всегда с тобой.

» Париж предстает городом молодости и красоты, в котором можно жить всего за 5 долларов в день, скопления кафе, где парижане как будто обитают большую часть времени, работают (как делал сам Хемингуэй, заказывая чашечку кофе и не отвлекаясь до того момента, пока не завершит рассказ), где легко не планируя можно повстречать друзей или знаменитостей, город библиотек и скачек. Таков Париж Хемингуэя!

Хемингуэй рассказывает, как его труд не останавливала ни нужда, ни голод, ни крайне ограниченные условия (отсутствие душа и туалета, холод): «Того, кто работает и получает удовлетворение от работы, не огорчает нужда.

…картины становятся яснее, проникновеннее и прекраснее, когда сосет под ложечкой и живот подвело от голода. Пока я голодал, я научился гораздо лучше понимать Сезанна и по-настоящему постиг, как он создавал свои пейзажи.

» И более того, такое жесткое отсутствие комфорта не мешало ему и его семье быть счастливыми и наслаждаться красотой Парижа, величием искусства и теплом общения с друзьями.

«Праздником, который всегда с тобой» для автора являлся не только прекрасный Париж, но и тот подход к жизни, которым он жил в то время, — простота, честность, трудолюбие и наслаждение малым в служении большому, ценность момента, природы и общения с простыми людьми. «Самое главное — жить и делать свое дело, и смотреть, и слушать, и учиться, и понимать,» — своей жизнью доказывает Эрнест Хемингуэй.

Праздник, который всегда с тобой

Праздник, который всегда с тобой

?Category:Оказывается, название романа Хэмингуэя — Moveable feast, в оригинале это не такое вот красивое словосочетание, как по-русски, а изначально просто тот самый христианский термин, «переходящий праздник», т.е.

день (святого или события), дата которого не железно привязана к календарю, а зависит от даты Пасхи.Читаю новое издание этой книги.Интересная с ним история.Как известно, писатель умер, не успев закончить книгу. Ее изданием спустя несколько лет занималась его последняя жена Мэри.

И, как выясняется из предисловия, к тому, что она наделала с рукописью, есть большие претензии.Претензии, соответственно, у потомков писателей от предыдущих жён. Именно они иницировали новую публикацию «Праздника, который всегда с тобой», заявив, что именно их вариант более отвечает авторскому замыслу.

(Его перевод на русский в 2012 году сделал Виктор Голышев, по нему и цитирую из предисловия).

Внук писателя, Шон, пишет:

«Это новое, особое издание книги «Праздник, который всегда с тобой» — классические мемуары моего деда о его первых годах в Париже — выходит через пятьдесят лет после того, как он закончил черновой вариант книги.

Здесь впервые представлен подлинный текст рукописи в том виде, в каком она существовала на момент его смерти в 1961 году.

Обратите внимание

В предыдущие годы Хемингуэй сделал несколько редакций основного текста, однако не написал введение и последнюю главу, такие, какими был бы удовлетворен; не выбрал он и заглавие. Фактически Хемингуэй продолжал работать над книгой еще в апреле 1961 года.

За три года, прошедшие между смертью автора и первой публикацией книги весной 1964-го, Мэри Хемингуэй и редактор «Скрибнерс» Гарри Браг подвергли рукопись значительной правке.

Некоторая — незначительная — часть материала, который Хемингуэй намеревался включить в книгу, была исключена, а другой материал, который он написал для книги, но затем решил выбросить, был добавлен — в частности, глава под названием «Рождение новой школы», значительная часть главы об Эзре Паунде, теперь получившая название «Эзра Паунд и Гусеница-землемерка», и значительная часть главы, прежде называвшейся «Париж никогда не кончается», а теперь переименованной в «Зимы в Шрунсе».«Введение» на самом деле не было написано Хемингуэем; его составила Мэри Хемингуэй из фрагментов рукописи, и по этой причине оно в нынешнее издание не вошло.Подобным же образом редакторы изменили порядок некоторых глав.

Глава 7 стала главой 3, глава 16 о Шрунсе была поставлена в конец и дополнена материалом из главы, где Хемингуэй описывал свой разрыв с Хэдли и женитьбу на Полине Файфер. Этот текст впервые публикуется здесь под заглавием «Рыба-лоцман и богачи». Хемингуэй решил не включать его в книгу, потому что рассматривал свои отношения с Полиной как начало, а не конец.

Писатель в 1927 году
(…)Кроме того, в опубликованном тексте «Праздника» содержались незначительные поправки, которые редактор едва ли внесла бы, если бы ей пришлось испрашивать разрешения у автора. Эти поправки удалены. Самые существенные из них, мне кажется, — замена во многих местах второго лица в повествовании на первое; начинается это с первого абзаца первой главы и проведено по всему тексту. Этот тщательно продуманный литературный прием создает впечатление, что автор разговаривает с собой, и за счет повторяющегося «ты» читатель подсознательно вовлекается в повествование».***

Действительно, вот я открыла новый вариант текста книги, он начинается так:

«Потом погода испортилась. Так в один день кончилась осень. Ночью ты закрывал окна от дождя, и холодный ветер обрывал листья с деревьев на площади Контрэскарп».

А вот старый советский вариант (с издания, сделанного вдовой)

«А потом погода испортилась. Она переменилась в один день – и осень кончилась. Из-за дождя нам приходилось закрывать на ночь окна, холодный ветер срывал листья с деревьев на площади Контрэскарп».

Другие нюансы тоже чувствуются по мере чтения тем, кто хорошо знаком со старым вариантом.

***Название книге тоже дала Мэри, основываясь на фразе, которую Хэм когда-то употребил в разговоре с другом.

Читаю дальше предисловие:

«Сам Хемингуэй в рукописи дал названия только трем главам: «Форд Мэдокс Форд и ученик дьявола», «Рождение новой школы» и «Человек, отмеченный печатью смерти». Заглавия первого издания, за исключением упомянутых выше, сохранены ради удобства читателей, знакомых с книгой. Названия дополнительным, прежде не публиковавшимся этюдам дал я сам.

Большое количество материала, написанного для этой книги, Хемингуэй отверг, следуя «старому правилу: насколько хороша книга, судит пишущий ее по тому, насколько хорош материал, от которого он отказался». Для книги было написано по меньшей мере еще десять глав разной степени законченности.

Они включены здесь в отдельный раздел после основного текста. Все они не были завершены в том виде, который удовлетворил бы самого автора, и потому не могут считаться законченными. Некоторые главы переписывались и существуют в двух черновиках, другие — только в одном рукописном.

Большинство читателей, я думаю, согласятся, что в совокупности эти главы являются весьма интересным дополнением к книге.

Хэм и вторая жена Полина, 1927

(…)Судя по рукописям, труднее всего Хемингуэю давался рассказ о том, как он изменил Хэдли с Полиной и о конце его первого брака. В каком-то смысле он был бы логичным финалом книги, и понятно, почему Мэри Хемингуэй решила именно так ее закончить.Однако, написав эту главу, которая включена в данное издание под названием «Рыба-лоцман и богачи», Хемингуэй счел ее непригодной для завершения книги, поскольку считал женитьбу на Полине началом, а не концом, а героиня книги Хэдли оставалась здесь покинутой и одинокой. Хуже всего то, что в издании 1964 года эта глава представлена в сокращенном виде. Раскаяние Хемингуэя, ответственность за разрыв, которую он берет на себя, «невероятное счастье» с Полиной — все это вырезано редакторами.В данном издании читатели могут впервые увидеть полностью текст, написанный Хемингуэем.Радикально сокращая текст главы, Мэри Хемингуэй, его четвертая и последняя жена, руководствовалась, видимо, своими личными отношениями с Эрнестом, а не интересами книги и автора, который выступает в ее версии несознательной жертвой, каковой он явно не был».

Автор предисловия, нетрудно догадаться, потомок означенной Полины.

***Вот содержание нового издания, для наглядности:

Праздник, который всегда с тобой

1 Хорошее кафе на площади Сен-Мишель2 Мисс Стайн наставляет3 «Шекспир и компания»4 Люди Сены5 Неверная весна6 Конец одной страсти7 «Une Géneration Perdue»[12]8 Голод был хорошим воспитателем9 Форд Мэдокс Форд и ученик дьявола10 С Паскиным в кафе «Дом»11 Эзра Паунд и Гусеница-землемерка12 Странноватое завершение13 Человек, отмеченный печатью смерти14 Эван Шипмен в «Лила»15 Посланец Зла16 Зимы в Шрунсе17 Скотт Фицджеральд18 Ястребы не делятся19 Вопрос размера

Дополнительные парижские заметки

Читать онлайн «Праздник, который всегда с тобой» автора Хемингуэй Эрнест Миллер — RuLit — Страница 1

Праздник, который всегда с тобой

Эрнест Хемингуэй

Праздник, который всегда с тобой

«Человек, отмеченный печатью смерти»

Если тебе повезло и ты в молодости жил в Париже, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что Париж — это праздник, который всегда с тобой.

Из письма Эрнеста Хемингуэя другу (1950 г.)

По причинам, вполне убедительным для автора, многие места, люди, наблюдения и впечатления не вошли в эту книгу. Некоторые из них должны остаться в тайне, а другие известны всем, о них писали и, без сомнения, будут писать еще.

Здесь ничего не говорится о стадионе «Анастази», где ринг был в саду, под деревьями стояли столики, а официантами были боксеры. Ни о тренировках с Ларри Гейнсом, ни о знаменитых матчах по двадцать раундов в Зимнем цирке.

Ни о таких близких друзьях, как Чарли Суини, Билл Берд и Майк Стрэйтер или Андре Массон и Миро. Ничего не говорится ни о наших путешествиях в Шварцвальд, ни о наших однодневных прогулках по любимым лесам вокруг Парижа.

Обратите вниманиеВажно

Было бы очень хорошо, если бы все это вошло в книгу, но пока придется обойтись без этого.

[/su_box]

Если читатель пожелает, он может считать эту книгу беллетристикой. Но ведь и беллетристическое произведение может пролить какой-то свет на то, о чем пишут, как о реальных фактах.

Эрнест Хемингуэй

Сан-Франсиско-де-Паула,

Куба, 1960

Славное кафе на площади Сен-Мишель

А потом погода испортилась. Она переменилась в один день-и осень кончилась. Из-за дождя нам приходилось закрывать на ночь окна, холодный ветер срывал листья с деревьев на площади Контрэскарп.

Листья лежали размоченные дождем, и ветер швырял дождь в большой зеленый автобус на конечной остановке, а кафе «Для любителей» было переполнено, и окна запотели изнутри от тепла и табачного дыма.

Это было мрачное кафе с дурной репутацией, где собирались пьяницы со всего квартала, и я не ходил туда, потому что там пахло потом и кислым винным перегаром.

Мужчины и женщины, завсегдатаи кафе «Для любителей», были всегда пьяны, вернее, пили до тех пор, пока у них были деньги, а пили они чаще всего вино, которое покупали по поллитра или по литру. Там рекламировалось множество аперитивов со странными названиями, но мало кто мог себе их позволить, разве что для начала, чтобы поскорее напиться. Женщин-пьяниц называли poivrottes, что означает «алкоголички».

Кафе «Для любителей» было выгребной ямой улицы Муфтар, узкой, всегда забитой народом торговой улицы, которая выходит на площадь Контрэскарп.

В старых жилых домах на каждом этаже около лестницы имелся клозет без сиденья, с двумя цементными возвышениями для ног по обе стороны отверстия, чтобы locataire [1] не поскользнулся; эти уборные соединялись с выгребными ямами, содержимое которых перекачивалось по ночам в ассенизационные бочки.

Совет

Летом в открытые окна врывался шум работающего насоса, и в воздухе распространялось сильное зловоние. Бочки были коричневато-желтыми, и в лунном свете, когда лошади тащили их по улице Кардинала Лемуана, это напоминало картины Брака.

Но никто не выкачивал содержимое кафе «Для любителей», и на пожелтевшее, засиженное мухами объявление о мерах наказания, предусмотренных законом за пьянство в общественных местах, так же мало обращалось внимания, как и на дурно пахнущих завсегдатаев.

С первыми холодными дождями город вдруг стал по-зимнему унылым, и больше уже не было высоких белых домов-а только мокрая чернота улицы, по которой ты шел, да закрытые двери лавчонок, аптек, писчебумажных и газетных киосков, вывески дешевой акушерки и гостиницы, где умер Верлен и где у меня на самом верху был номер, в котором я работал. На верхний этаж вело шесть или восемь лестничных маршей, там было очень холодно, и я знал, сколько придется отдать за маленькую вязанку хвороста — три обмотанных проволокой пучка коротких, длиной с полкарандаша, сосновых лучинок для растопки и охапку сыроватых поленьев, — чтобы развести огонь и нагреть комнату. А потому я перешел под дождем на другую сторону улицы, чтобы посмотреть, не идет ли дым из какой-нибудь трубы и как он идет. Но дыма не было, и я решил, что трубы, очевидно, остыли, и не будет тяги, и в комнате будет полно дыма, и дрова сгорят зря, а с ними сгорят и деньги, и зашагал под дождем. Я прошел мимо лицея Генриха IV, мимо старинной церкви Сент-Этьен-дю-Мон, пересек открытую всем ветрам площадь Пантеона, ища укрытия, свернул направо, вышел на подветренную сторону бульвара Сен-Мишель и, пройдя мимо Клюни бульваром Сен-Жермен, добрался до кафе на площади Сен-Мишель, которое я хорошо знал.

Это было приятное кафе-уютное, чистое и теплое. Я повесил свой старый дождевик на вешалку, чтобы он просох, положил видавшую виды фетровую шляпу на полку поверх вешалки и заказал cafй au lait.[2] Официант принес кофе, я достал из кармана пиджака блокнот и карандаш и принялся писать.

Я писал о том, как было у нас в Мичигане, и поскольку день был очень холодный, ветреный и неуютный, он получился таким же в рассказе. Я уже не раз встречал позднюю осень-ребенком, подростком, мужающим юношей, и пишется о ней в разных местах по-разному: в одном месте лучше, в другом — хуже.

Это как пересадка на новую почву, думал я, и людям она так же необходима, как и растениям. В рассказе охотники пили, и я тоже почувствовал жажду и заказал ром «сент-джеймс».

Он показался мне необыкновенно вкусным в этот холодный день, и, продолжая писать, я почувствовал, как отличный ром Мартиники согревает мне тело и душу.

В кафе вошла девушка и села за столик у окна. Она была очень хороша, ее свежее лицо сияло, словно только что отчеканенная монета, если монеты можно чеканить из мягкой, освеженной дождем кожи, а ее черные, как вороново крыло, волосы закрывали часть щеки.

Я посмотрел на нее, и меня охватило беспокойство и волнение. Мне захотелось описать ее в этом рассказе или в каком-нибудь другом, но она села так, чтобы ей было удобно наблюдать за улицей и входом в кафе, и я понял, что она кого-то ждет. Я снова начал писать.

Рассказ писался сам собой, и я с трудом поспевал за ним. Я заказал еще рому и каждый раз поглядывал на девушку, когда поднимают голову или точил карандаш точилкой, из которой на блюдце рядом с рюмкой ложились тонкими колечками деревянные стружки.

«Я увидел тебя, красавица, и теперь ты принадлежишь мне, кого бы ты ни ждала, даже если я никогда тебя больше не увижу, — думал я. — Ты принадлежишь мне, и весь Париж принадлежит мне, а я принадлежу этому блокноту и карандашу».

Обратите внимание

Потом я снова начал писать и так увлекся, что забыл обо всем. Теперь уже рассказ не писался сам собой, теперь его писал я, не поднимая головы, забыв о времени, не думая о том, где я нахожусь, и мне уже было не до рома «сент-джеймс». Мне надоел ром, хотя о нем я не думал. Наконец рассказ был закончен, и я почувствовал, что очень устал.

Я перечитал последний абзац и поднял голову, ища глазами девушку, но она уже ушла. «Надеюсь, она ушла с хорошим человеком», — подумал я. И все же мне стало грустно. Я закрыл блокнот с рассказом, положил его во внутренний карман и попросил официанта принести дюжину portugaises[3] и полграфина сухого белого вина.

Закончив рассказ, я всегда чувствовал себя опустошенным, мне бывало грустно и радостно, как после близости с женщиной, и я был уверен, что рассказ получился очень хороший, но насколько хороший-это я мог узнать, только перечитав его на следующий день.

Я ел устрицы, сильно отдававшие морем, холодное белое вино смывало легкий металлический привкус, и тогда оставался только вкус моря и ощущение сочной массы во рту; и глотал холодный сок из каждой раковины, запивая его терпким вином, и у меня исчезло это ощущение опустошенности, и я почувствовал себя счастливым и начал строить планы.

Теперь, когда наступили дожди, мы можем на время уехать из Парижа туда, где не дождь, а снег падает сквозь сосны и устилает дорогу и склоны гор, где он будет поскрипывать под ногами, когда мы будем возвращаться вечером домой.

У подножия Лез-Авана есть шале, где прекрасно кормят, где мы будем вдвоем и с нами будут книги, а по ночам нам будет тепло вдвоем в постели, и в открытые окна будут сиять звезды. Вот куда мы поедем. Если взять билеты третьего класса, это будет недорого. А за пансион придется платить лишь немногим больше того, что мы тратим в Париже.

Я откажусь от номера в гостинице, где я пишу, и нам придется платить лишь за квартиру на улице Кардинала Лемуана, 74, — а это совсем немного. Я уже отправил материал в Торонто, и мне должны были выслать гонорар. Писать для газеты я мог где угодно и при любых обстоятельствах, а на поездку деньги у нас были.

вернуться

Жилец (франц.).

вернуться

Кофе с молоком (франц.).

вернуться

Португальские устрицы (франц.).

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: