Лев толстой: неоконченная жизнь

Лев Толстой отказался публиковать пьесу по просьбе ее прототипов

Неоконченная пьеса Льва Николаевича Толстого «Живой труп», опубликованная посмертно, была основана на реальных событиях. Сюжет драмы писатель почерпнул из судебного разбирательства о двоебрачии, рассмотренного Московской судебной палатой в 1897 году. Подробности уголовного дела сообщил автору председатель Московского окружного суда Н.В. Давыдов.

К шумному бракоразводному процессу Екатерины Павловны, в девичестве Симон, и Николая Самуиловича Гимера привела в сущности ординарная ситуация: молодой невесте из небогатой дворянской семьи подыскали подходящую партию, но новоиспеченный супруг имел «наклонность к вину». Рождение сына не исправило ситуацию, глава семьи продолжал пить, потерял должность в правлении Курско-Киевской железной дороги и окончательно превратился в обитателя городского дна. Супруга забрала ребенка и ушла к матери.

Как простой вологжанин стал личным врачом Пушкиных

Правила этикета предписывали Екатерине Павловне вернуться в семью и посвятить себя воспитанию детей. Однако будучи женщиной энергичной, она не собиралась провести остаток жизни «в совершенном уединении».

Чтобы обеспечить себя и сына, зарабатывала на жизнь письменной работой (в том числе переписывая рукописи Л. Н.

Обратите внимание

Толстого!), а затем выучилась акушерству и в начале 1890-х уехала в деревню Щелково Богородского уезда Московской губернии, где устроилась акушеркой при фабрике.

Здесь она и встретила Степана Ивановича Чистова (прототипа Виктора Каренина из «Живого трупа») — служащего ткацкой фабрики, а впоследствии владельца мыловаренного завода. Чистов имел серьезные намерения, последовало предложение руки и сердца.

Не без труда разыскав по ночлежкам бездомного пропойцу-супруга, Екатерина Павловна потребовала развода, взяв на себя всю финансовую сторону дела.

Развод по-русски

Брачное законодательство в Российской империи практически исключало возможность легального развода: брак не мог быть расторгнут по обоюдному согласию супругов.

Закон предусматривал лишь несколько веских причин: доказанное прелюбодеяние, неспособность к брачному сожительству, уголовное наказание и безвестное отсутствие одного из супругов1. Благодаря первой, самой популярной причине к началу XX века происходило до 95% разводов2.

Но довести дело до конца было непросто: признание вины супругом, совершившим прелюбодеяние, не принималось во внимание, если оно не подтверждалось формально необходимыми доказательствами — показаниями двух или трех очевидных свидетелей, появлением детей вне брака и менее значимыми уликами — письмами, сплетнями, слухами3. Приходилось подкупать лжесвидетелей, давать взятки, такой процесс мог затянуться на долгие годы. Но мнимый адюльтер был единственной возможностью развестись по взаимному согласию.

Как дочь полка Мария Кексгольмская помогает своим ровесницам

Екатерина Гимер убедила мужа принять на себя вину за «оскорбление святости брака» прелюбодеянием. В конце 1894 года она подала прошение в московскую духовную консисторию, но определением 7 декабря 1895 года ей было отказано в разводе за недостаточностью доказательств.

И тогда отчаявшаяся женщина решилась на рискованный шаг — заставила законного мужа исчезнуть. Тот согласился на определенных условиях. И, словно Дмитрий Лопухов из романа Н.Г. Чернышевского «Что делать?», согласился инсценировать самоубийство, дабы освободить жену для нового брака.

Преступление и наказание

24 декабря 1895 года у проруби на Москве-реке «в районе якиманской части, найдено было поношенное пальто со свидетельством об освобождении Николая Гимера от исполнения воинской повинности…»4.

На следующий день Екатерина Павловна получила по почте предсмертное письмо мужа: «Многоуважаемая Екатерина Павловна, последний раз пишу Вам. Жить я больше не могу. Голод и холод меня измучили, помощи от родных нет, сам ничего не могу сделать. Когда получите это письмо, меня уже не будет в живых, решил утопиться.

Дело наше можете прекратить… Тело мое, конечно, теперь не найдут, а весной не узнают, так и сгину с земли. Будьте счастливы»5.

Важно

Однако тело нашли очень скоро — уже 27 декабря полиция пригласила Екатерину Павловну осмотреть труп вытащенного накануне утопленника, в котором она «признала» мужа.

Причем, как позже установит суд, «полиция с близорукой поспешностью не сообразила, что прорубь, в которую будто бросился Николай Гимер 24 декабря, находится на шесть верст ниже по течению от того места, где был вытащен 27 декабря неизвестный человек, еще живой и умерший через десять минут по доставлении его в управление пресненской части»6.

Федор Васильев, самый молодой живописец в сокровищнице Третьяковки

Труп был выдан «вдове», она похоронила его 31 декабря на Дорогомиловском кладбище, как самоубийцу за церковной оградой. 5 января 1896 года Екатерина Гимер получила вдовий вид — документ, позволявший свободно проживать по всей Российской империи, — и 21 января обвенчалась со Степаном Чистовым.

https://www.youtube.com/watch?v=G5qCRY5B9yk

А вскоре разразился грандиозный скандал.

«Покойный» Гимер, все это время живший у родственника жены в Санкт-Петербурге, совершил роковую ошибку: обратился к властям с прошением о выдаче нового паспорта, взамен якобы утерянного7. Полиция сделала запрос по месту выдачи документа — и выяснилось, что он вовсе не утерян, а приложен к делу о самоубийстве дворянина Николая Гимера…

«Живой труп» был арестован и препровожден в Москву. 8 декабря 1897 года в Московской судебной палате состоялось слушание дела супругов Гимер. Московский городской голова князь В.М.

Голицын, бывший сословным представителем на процессе, вспоминал, что «палата просидела целый день и всю ночь до пяти часов утра, г-жа Гимер тронула всех своей искренностью…

Палата долго совещалась, но оправдательного приговора вынести не могла»8.

Приговор был чудовищный. По обвинению в преступлении (жены — в двоебрачии, мужа — в пособничестве), предусмотренном 1554 ст. Уложения о наказаниях, оба подлежали лишению всех особенных прав и преимуществ и ссылке на житье в Енисейскую губернию на 12 лет, а также «церковному покаянию по усмотрению духовного начальства»9. Новый брак Екатерины Павловны был признан недействительным.

Милость императора

Супруги подали в Сенат кассационные жалобы, те были рассмотрены и оставлены без последствий. Приговор подлежал исполнению и обрекал на жестокое наказание «безусловно безвредных, добрых, хороших людей, разрушив своим вмешательством их мирное жительство»10. При этом товарищ прокурора Московской судебной палаты Н.

М. Коваленский, участвовавший в слушании, утверждал: «Разбирайся дело с присяжными заседателями … супруги Гимер были бы несомненно оправданы. Их совместная жизнь в Сибири будет, вероятно, невозможной. Николай Гимер тесно сроднился с жизнью на улице и в кабаке, а его жена — энергичная и трудолюбивая женщина…»11.

Семен Экштут: «Наш вывод — более определенный!»

При поддержке и по ходатайству сенатора А.Ф. Кони Екатерина Павловна подала прошение о помиловании на высочайшее имя. И 29 июля 1898 года высочайшим соизволением жестокий приговор был заменен на тюремное заключение на один год.

Епархиальное начальство, в свою очередь, наложило на супругов епитимью на 3,5 года12. Екатерина Павловна отбывала наказание с 11 сентября 1898 года, работая фельдшерицей в тюремной больнице, и уже через три месяца, 9 декабря, была освобождена по состоянию здоровья.

Оказавшись на свободе, она наконец поселилась с сыном Николаем у Степана Чистова в Щелково.

«Это был яркий случай противоречия между правдой житейской, человеческой — и правдой формальной и отвлеченной», — вспоминал А.Ф. Кони13. Вероятно, именно это противоречие и увлекло Льва Николаевича Толстого, который в 1897 году, в разгар процесса начал набрасывать черновой вариант пьесы.

Он не мог и предположить, что этим пошлет новые испытания на головы успокоившихся супругов…

Мольба без ответа

В 1900 году Л.Н. Толстой вернулся к заинтересовавшему его когда-то сюжету, в прессу просочилась информация о готовящейся пьесе «Труп». И вскоре к писателю обратился сам «живой труп» — «небольшого роста, худощавый, уже давно не молодой.

Пристально вглядывающиеся, крохотные глазки неопределенного цвета, длинный, мясистый, синебагровый нос»14, — с прозаической просьбой помочь материально. По свидетельству Н.В. Давыдова, для «трупа» эта встреча имела судьбоносное значение, так как Толстой взял с него слово бросить пить.

И через знакомых устроил письмоводителем Московского окружного суда, «где тот благополучно служил до своей смерти» в 1903 году15.

Совет

А вот Екатерине Павловне, только оправившейся от тягот и унижения, публикация пьесы грозила новым скандалом. И тогда к Толстому обратился ее сын Николай Николаевич Гимер (Суханов). «Сын от имени матери просил не опубликовывать драму, так как ей это было бы тяжело, да и кроме того она боится, чтобы опять не вышла история. Я, разумеется, обещал»16.

Ким Костенко: Это было в Краснодоне

Толстой сдержал слово. По свидетельству Кони, в 1904 году писатель признался, что произведение «читать не стоит: оно не кончено, да и вообще мне не нравится, и я его совсем бросил»17.

Опубликованная посмертно наследниками драма по сути была черновым наброском. Екатерина Павловна обращалась к Александре Львовне Толстой с мольбой отложить обнародование «Живого трупа» до смерти всех действующих лиц судебного процесса.

Но письмо осталось без ответа18…

Публикация и постановка пьесы привели к новому всплеску газетной шумихи вокруг давно забытого дела Уже немолодые Екатерина Павловна и Степан Иванович, жившие в провинциальном городке, были вновь «выведены на позорище»…

Реальная жизнь прототипов «Живого трупа» оказалась, по словам Льва Толстого, «гораздо интереснее, чем отражение ее в литературе»19. И, добавим, гораздо трагичней.

Лев Толстой — Незаконченное. Наброски

Лев Толстой

Незаконченное. Наброски

Посмертные записки старца Федора Кузмича умершего 20 января 1864 года в Сибири, близ Томска на заимке купца Хромова

Еще при жизни старца Федора Кузмича, появившегося в Сибири в 1836 году и прожившего в разных местах двадцать семь лет, ходили про него странные слухи о том, что это скрывающий свое имя и звание, что это не кто иной, как император Александр Первый; после же смерти его слухи еще более распространились и усилились. И тому, что это был действительно Александр Первый, верили не только в народе, но и в высших кругах и даже в царской семье в царствование Александра Третьего. Верил этому и историк царствования Александра Первого, ученый Шильдер.

Поводом к этим слухам было, во-первых, то, что Александр умер совершенно неожиданно, не болев перед этим никакой серьезной болезнью, во-вторых, то, что умер он вдали от всех, в довольно глухом месте, Таганроге, в-третьих, то, что, когда он был положен в гроб, те, кто видели его, говорили, что он так изменился, что нельзя было узнать его и что поэтому его закрыли и никому не показывали, в-четвертых, то, что Александр неоднократно говорил, писал (и особенно часто в последнее время), что он желает только одного: избавиться от своего положения и уйти от мира, в-пятых, – обстоятельство мало известное, – то, что при протоколе описания тела Александра было сказано, что спина его и ягодицы были багрово-сизо-красные, что никак не могло быть на изнеженном теле императора.

Что же касается до того, что именно Кузмича считали скрывшимся Александром, то поводом к этому было, во-первых, то, что старец был ростом, сложением и наружностью так похож на императора, что люди (камер-лакеи, признавшие Кузмича Александром), видавшие Александра и его портреты, находили между ними поразительное сходство, и один и тот же возраст, и та же характерная сутуловатость; во-вторых, то, что Кузмич, выдававший себя за непомнящего родства бродягу, знал иностранные языки и всеми приемами своими величавой ласковости обличал человека, привыкшего к самому высокому положению; в-третьих, то, что старец никогда никому не открыл своего имени и звания, а между тем невольно прорывающимися выражениями выдавал себя за человека, когда-то стоявшего выше всех других людей; и, в-четвертых, то, что он перед смертью уничтожил какие-то бумаги, из которых остался один листок с шифрованными странными знаками и инициалами А. и П.; в-пятых, то, что, несмотря на всю набожность, старец никогда не говел. Когда же посетивший его архиерей уговаривал его исполнить долг христианина, старец сказал: «Если бы я на исповеди не сказал про себя правды, небо удивилось бы; если же бы я сказал, кто я, удивилась бы земля».

Все догадки и сомнения эти перестали быть сомнениями и стали достоверностью вследствие найденных записок Кузмича. Записки эти следующие. Начинаются они так:

Спаси Бог бесценного друга Ивана Григорьевича[1] за это восхитительное убежище. Не стою я его доброты и милости Божией. Я здесь спокоен. Народа ходит меньше, и я один с своими преступными воспоминаниями и с Богом. Постараюсь воспользоваться уединением, чтобы подробно описать свою жизнь. Она может быть поучительна людям.

Я родился и прожил сорок семь лет своей жизни среди самых ужасных соблазнов и не только не устоял против них, но упивался ими, соблазнялся и соблазнял других, грешил и заставлял грешить. Но Бог оглянулся на меня.

Обратите внимание

И вся мерзость моей жизни, которую я старался оправдать перед собой и сваливать на других, наконец открылась мне во всем своем ужасе, и Бог помог мне избавиться не от зла – я еще полон его, хотя и борюсь с ним, – но от участия в нем.

Какие душевные муки я пережил и что совершилось в моей душе, когда я понял всю свою греховность и необходимость искупления (не веры в искупление, а настоящего искупления грехов своими страданиями), я расскажу в своем месте.

Теперь же опишу только самые действия мои, как я успел уйти из своего положения, оставив вместо своего трупа труп замученного мною до смерти солдата, и приступлю к описанию своей жизни с самого начала.

Бегство мое совершилось так. В Таганроге я жил в том же безумии, в каком жил все эти последние двадцать четыре года.

Я, величайший преступник, убийца отца, убийца сотен тысяч людей на войнах, которых я был причиной, гнусный развратник, злодей, верил тому, что мне про меня говорили, считал себя спасителем Европы, благодетелем человечества, исключительным совершенством, un heureux hasard,[2] как я сказал это madame Stael.

[3] Я считал себя таким, но Бог не совсем оставил меня, и недремлющий голос совести не переставая грыз меня. Все мне было нехорошо, все были виноваты. Один я был хорош, и никто не понимал этого.

Я обращался к Богу, молился то православному Богу с Фотием, то католическому, то протестантскому с Парротом, то иллюминатскому с Крюденер, но и к Богу я обращался только перед людьми, чтоб они любовались мною.

Я презирал всех людей, а эти-то презренные люди, их мнение только и было для меня важно, только ради его я жил и действовал. Одному мне было ужасно. Еще ужаснее с нею, с женою. Ограниченная, лживая, капризная, злая, чахоточная и вся притворство, она хуже всего отравляла мою жизнь. Nous étions censés[4] проживать нашу новую lune de miel,[5] а это был ад в приличных формах, притворный и ужасный.

Один раз мне особенно было гадко, я получил накануне письмо от Аракчеева об убийстве его любовницы. Он описывал мне свое отчаянное горе.

И удивительное дело: его постоянная тонкая лесть, не только лесть, но настоящая собачья преданность, начавшаяся еще при отце, когда мы вместе с ним, тайно от бабушки, присягали ему, эта собачья преданность его делала то, что я если любил в последнее время кого из мужчин, то любил его. Хотя и неприлично употреблять это слово «любил», относя его к этому извергу.

Связывало меня с ним еще и то, что он не только не участвовал в убийстве отца, как многие другие, которые именно за то, что они были участниками моего преступления, мне были ненавистны. Он не только не участвовал, но был предан моему отцу и предан мне. Впрочем, про это после.

Важно

Я спал дурно. Странно сказать, убийство красавицы, злой Настасьи (она была удивительно чувственно красива) вызвало во мне похоть. И я не спал всю ночь. То, что через комнату лежит чахоточная, постылая жена, не нужная мне, злило и еще больше мучало меня.

Мучали и воспоминания о Мари (Нарышкиной), бросившей меня для ничтожного дипломата. Видно, и мне и отцу суждено было ревновать к Гагариным. Но я опять увлекаюсь воспоминаниями. Я не спал всю ночь. Стало рассветать. Я поднял гардину, надел свой белый халат и кликнул камердинера. Все еще спали.

Я надел сюртук, штатскую шинель и фуражку и вышел мимо часовых на улицу.

Читать онлайн «Моя жизнь», автора Толстой Лев Николаевич

Лев Николаевич

Предисловие к электронному изданию

НЕОПУБЛИКОВАННОЕ, НЕОТДЕЛАННОЕ И НЕОКОНЧЕННОЕ.

МОЯ ЖИЗНЬ

С 1828 по 1833

1833—1834

ПЛАНЫ и ВАРИАНТЫ

[ПЛАНОВЫЕ ЗАМЕТКИ К АВТОБИОГРАФИИ «МОЯ ЖИЗНЬ»]

Комментарии Н. Н. Гусева

«МОЯ ЖИЗНЬ»

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ

ПРИМЕЧАНИЯ

РЕЛИГИОЗНО-ФИЛОСОФСКИЕ ТРАКТАТЫ Л. Н. ТОЛСТОГО

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕМУ ТОМУ

Иллюстрации

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Лев Николаевич

Толстой

Моя жизнь

(1878 г.)

Государственное издательство

художественной литературы

Москва – 1957

Электронное издание осуществлено компаниями ABBYY и WEXLER в рамках краудсорсингового проекта «Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 23-го тома Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной Российской государственной библиотекой

Электронное издание 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого доступно на портале www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 23-му тому Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать в настоящем издании

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью.

В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания.

Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.

Совет

ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Л. Н. ТОЛСТОЙ. 1881 г.

Фото Дьяковченко

МОЯ ЖИЗНЬ

5 мая 1878. – Я родился в Ясной Поляне, Тульской губернии Крапивенского уезда, 1828 года 28 августа. – Это первое и последнее замечание, которое я делаю о своей жизни не из своих воспоминаний . Через 3 месяца мне будет 50 лет , и я думаю, что стою на зените своей жизни.

1 Я буду описывать не мои соображения о том, что привело меня к тому и внешнему и душевному состоянию, в котором я нахожусь, а последовательно те впечатления, которые я пережил в эти 50 лет.

Я не буду делать догадок и предположений о том, как то и то действовало на меня и какое имело влияние, я буду описывать то, что я чувствовал, невольно избирая то, что оставило более сильные отпечатки в моей памяти.

Теперешнее свое положение, с точки которого я буду оглядывать и описывать свою жизнь, я избрал потому, что я нахожусь только теперь, не более, как год, в таком душевном состоянии спокойствия, ясности и твердости, в каком я до сего никогда в жизни не был.

С 1828 по 1833

Вот первые мои воспоминания Я связан, мне хочется выпростать руки, и я не могу этого сделать. Я кричу и плачу, и мне самому неприятен мой крик, но я не могу остановиться.

Надо мною стоят нагнувшись кто-то, я не помню кто, и всё это в полутьме, но я помню, что двое, и2 крик мой действует на них: они тревожатся от моего крика, но не развязывают меня, чего я хочу, и я кричу еще громче. Им кажется, что это нужно (т. е.

Обратите внимание

то, чтобы я был связан), тогда как я знаю, что это не нужно, и хочу доказать им это,3 и я заливаюсь криком противным для самого меня, но неудержимым. Я чувствую несправедливость и жестокость не людей, потому что они жалеют меня, но судьбы и жалость над самим собою.

Я не знаю и никогда не узнаю, что такое это было: пеленали ли меня, когда я был грудной, и я выдирал руки, или это пеленали меня, уже когда мне было больше года, чтобы я не расчесывал лишаи, собрал ли я в одно это воспоминание, как то бывает во сне, много впечатлений, но верно то, что это было первое и самое сильное мое впечатление жизни. И памятно мне не крик мой, не страданье, но сложность, противуречивость впечатления. Мне хочется свободы, она никому не мешает, и меня мучают. Им меня жалко, и они завязывают меня, и я, кому всё нужно, я слаб, а они сильны.

Другое4 воспоминание радостное. Я сижу в корыте, и меня окружает странный, новый, не неприятный кислый запах какого-то вещества, которым трут мое голенькое тельцо.

Вероятно, это было отруби, и, вероятно, в воде и корыте меня мыли каждый день, но новизна впечатления отрубей разбудила меня, и я в первый раз заметил и полюбил мое тельцо с видными мне ребрами на груди, и гладкое темное корыто, и засученные руки няни, и теплую парную стращенную воду, и звук ее, и в особенности ощущение гладкости мокрых краев корыта, когда я водил по ним ручонками. Странно и страшно подумать, что от рождения моего и до трех, четырех лет, в то время, когда я кормился грудью, меня отняли от груди, я стал ползать, ходить, говорить, сколько бы я ни искал в своей памяти, я не могу найти ни одного воспоминания, кроме этих двух. Когда же я начался? Когда начал жить? И почему мне радостно представлять себя тогда, а бывало страшно; как и теперь страшно многим, представлять себя тогда, когда5 я опять вступлю в то состояние смерти, от которого не будет воспоминаний, выразимых словами. Разве я не жил тогда, эти первые года, когда учился смотреть, слушать, понимать, говорить, спал, сосал грудь и целовал грудь, и смеялся, и радовал мою мать? Я жил, и блаженно жил. Разве не тогда я приобретал всё то, чем я теперь живу, и приобретал так много, так быстро что во всю остальную жизнь я не приобрел и 1/100 того. От пятилетнего ребенка до меня только шаг. А от новорожденного до пятилетнего страшное6 расстояние. От зародыша до новорожденного – пучина. А от несуществования до зародыша отделяет уже не пучина, а непостижимость. Мало того, что пространство и время и причина суть формы мышления, и что сущность жизни вне этих форм, но вся жизнь наша есть большее и большее подчинение себя этим формам и потом опять освобождение от них.

Следующие воспоминания мои относятся уже к четырем, пяти годам, но и тех очень немного, и ни одно из них не относится к жизни вне стен дома. Природа до пяти лет – не существует для меня.

Всё, что я помню, всё происходит в постельке, в горнице, ни травы, ни листьев, ни неба, ни солнца не существует для меня.

Не может быть, чтобы не давали мне играть цветами, листьями, чтобы я не видал травы, чтобы не защищали меня от солнца, но лет до 5—6 нет ни одного воспоминания из того, что мы называем природой. Вероятно, надо уйти от нее, чтобы7 видеть ее, а я был природа.

Следующее за корытцем воспоминание есть воспоминание Еремевны. «Еремевна» было слово, которым нас, детей, пугали.

Важно

И, вероятно, уже давно пугали, но8 мое воспоминание о ней такое: Я в постельке, и мне весело и хорошо, как и всегда, и я бы не помнил этого, но вдруг няня или кто-то из того, что составляло мою жизнь, что-то говорит новым для меня голосом и уходит, и мне делается, кроме того, что весело, еще и страшно.

И я вспоминаю, что я не один, а кто-то еще такой же, как я (это, вероятно, моя годом младшая сестра Машинька, с которой наши кроватки стоят в одной комнатке), и вспоминаю, что есть положок у моей кроватки, и мы вместе с сестрою радуемся и пугаемся тому необыкновенному, что случилось с нами, и я прячусь в подушки, и прячусь и выглядываю в дверь, из которой жду чего-то нового и веселого. И мы смеемся, и прячемся, и ждем. И вот является кто-то в платке и в чепце, всё так, как я никогда не видал, но я узнаю, что это – та самая, кто …

«Люди плачут, умирают, женятся, а я буду повести писать»: как Лев Толстой начинал и бросал занятия литературой

В 1851–1852 годах Толстой перешел от интенсивного писания дневника к художественной прозе и к авторству. В ноябре 1851 года Толстой (он жил тогда на Кавказе, пытаясь поступить на военную службу) писал Т.А.

 Ергольской (по-французски): «Помните, добрая тетенька, что когда-то вы посоветовали мне писать романы [faire des romans]; так вот я и послушался вашего совета — мои занятия, о которых я вам говорю — литературные.

Не знаю, появится ли когда на свет то, что я пишу, но меня забавляет эта работа, да к тому же я так давно и упорно ею занят, что бросать не хочу». Результатом этой работы стали написание и издание повести «Детство», и ее успех заложил основу карьеры Толстого-беллетриста.

Если рассмотреть «Детство» (написанное летом 1851 года) бок о бок с «Историей вчерашнего дня» (март 1851 года), то «Детство» — это частичное подчинение конвенциям и ограничениям художественной прозы.

«История вчерашнего дня» выросла из дневника молодого Толстого и была экспериментальной попыткой описать все «впечатления и мысли, которые проходят в один день» — попыткой, предпринятой без интенции писать литературу.

«Детство» было результатом сознательной литературной работы, с мыслью о возможной публикации.

Более того, несмотря на автобиографическую форму повести (повествование от первого лица и биографический сюжет), Толстой не думал о «Детстве» как об истории собственной жизни. Он горько жаловался на то, что редакция «Современника» заменила заглавие «Детство» на «История моего детства»: «Кому какое дело до Истории моего детства?».

Согласно первоначальному плану, «Детство» было первой частью большого романа, «Четыре эпохи развития», и он планировал написать также «Отрочество», «Юность» и «Молодость». Но и условный автобиографизм так стеснял Толстого, что он не мог продолжать. Он писал своему редактору Н.А.

 Некрасову: «принятая мной форма автобиографии и принужденная связь последующих частей с предыдущей стесняют меня» (15 сентября 1852). Толстой попытался создать дистанцию между собой и своим героем. Через несколько месяцев он записал в дневнике: «Я могу писать про него, потому что он далек от меня».

Совет

В конце концов Толстой написал «Отрочество» и «Юность», но оставил неосуществленным план четвертой части, которая закончилась бы сегодняшним днем героя-повествователя.

Как считают исследователи, первое художественное произведение Толстого носит следы автобиографического и, более того, дневникового письма. Написанное от первого лица, «Детство» охватывает два дня в жизни героя-повествователя шаг за шагом, начиная с вставания с постели.

И образ героя, и сюжет остаются неразвитыми. Более того, повесть заключает в себе подлинный материал из жизни Толстого. Однако это не автобиография, а псевдоавтобиография: повествователь и автор — это не одно и то же лицо.

Только наивный читатель (включая и тетушек Толстого) отождествлял повествовательное «я» с автором. Сам Толстой считал «Детство» не автобиографией, а художественной автобиографией, то есть литературным произведением в автобиографической форме.

Один из исследователей Толстого так описал ситуацию: «Конвенции романа по крайней мере предоставляют автору запасной выход: лестницу, по которой автор может по собственной воле войти и выйти из своего произведения».

В своей первой повести Толстой начинает строить такие подмостки — повествовательную структуру, с помощью которой он может выйти из своего произведения. Несмотря на явные следы автобиографического (и даже дневникового) письма, повествовательное «я» — это не «я, Лев Толстой».

Опубликованная в сентябрьском выпуске «Современника» за 1852 год, повесть «Детство», подписанная инициалами, привлекла внимание к неизвестному автору. Тем временем молодому Толстому удалось вступить в армию, а после начала Крымской войны он оказался в центре боевых действий. Тем не менее он работал над продолжением, и «Отрочество» вышло в 1854 году.

В 1855 году в «Современнике» начинает печататься серия его художественных очерков — «Севастополь в декабре месяце», «Севастополь в мае», «Севастополь в августе 1855 года», привлекая все большее внимание.

Обратите внимание

По жанровой принадлежности «Севастопольские рассказы» (или, как их называет Эйхенбаум, «Севастопольские очерки») «находятся на границе между репортажем и художественной прозой»: герои явно вымышленные, но читатель знает, что за ними стоит автор, который мог бы сказать: «я там был».

(Причем Толстой экспериментирует с позицией от первого, третьего и даже второго лица.) Более того, рассказы оформлены как хроники, правда не дня, но месяца. «Севастопольские рассказы» несут следы дневникового повествования.

Когда в 1855 году, после окончания войны, Толстой прибыл в Петербург, в тесном кругу русских авторов он был принят как состоявшийся писатель.

В 1856 году в журнале «Современник» была напечатана статья ведущего критика Николая Чернышевского о «Детстве», «Отрочестве» и «Военных рассказах», которая много способствовала репутации молодого автора. В 1857 году вышла повесть «Юность».

В том же году Толстой предпринял путешествие по Франции, Швейцарии и Германии (включая и пешеходную экскурсию по стопам Руссо). Все это время он продолжал литературную работу. При этом после 1857 года Толстой все реже и реже писал в своем дневнике.

«И, кажется, больше никогда писать не буду»: Толстой отрекается от литературы (1859)

Весной 1859 года Толстой принял внезапное решение отказаться от литературы; он покинул Петербург и поселился в своем имении Ясная Поляна. Толстой переживал кризис.

(Такие кризисы будут происходить на протяжении всей его жизни.) Толстой описал свое состояние — острое чувство религиозного и морального тупика — в письме к двоюродной тетушке Александре Андреевне Толстой.

Он начал с попытки исповедания веры:

Убеждения человека, — не те, которые он рассказывает, а те, которые из всей жизни выжиты им, — трудно понять другому, и вы не знаете моих. Попробую, однако, сделать мою profession de foi…

Он пишет об отпадении от веры (в возрасте четырнадцати лет) и об открытии (на Кавказе, где он жил в 1851–1854 годах), «что есть бессмертие, что есть любовь и что жить надо для другого» (апрель — май 1859). (В это время, как мы знаем из его дневника, Толстой читал «Исповедание веры савойского викария» даже за обедом.) Он пишет о своем отчаянье:

И тут же добавляет: «Я пишу вам это не для того, чтобы вы мне сказали, что это? что делать, утешили бы». От экзистенциального отчаянья он переходит к теме литературы: «Еще горе у меня.

Моя Анна, как я приехал в деревню и перечел ее, оказалась такая постыдная гадость, что я не могу опомниться от сраму, и, кажется, больше никогда писать не буду. А она уж напечатана ». Толстой имеет в виду повесть «Семейное счастие».

В тот же день в письме к критику Василию Боткину он пишет о своей повести с тем же чувством отвращения и отчаянного стыда (используя идиоматику, уместную только при обращении к мужчине): «Василий Петрович! Василий Петрович! Что я наделал с своим „Семейным счастьем“.

Только теперь здесь, на просторе, опомнившись и прочтя присланные корректуры я увидал, какое постыдное гавно, пятно, не только авторское, но человеческое — это мерзкое сочинение». Остается неясным, почему Толстой называет книгу «моя Анна» — героиню «Семейного счастия» зовут Мария.

Секреты успеха Льва Толстого: писатель об образовании, науке и смерти

По жанровой принадлежности «Семейное счастие» (1859) можно считать традиционным романом (хотя и коротким): в отличие от «Детства», «Отрочества» и «Юности», здесь имеются и герои, и традиционный сюжет семейного романа, и динамика утраченных иллюзий и примирения с жизнью.

«Семейное счастие» — как и «Детство», «Отрочество» и «Юность» — написано от первого лица, но в этом случае Толстой не оставляет читателю никаких сомнений в том, что повествователь — это не автор («я» — это не Лев Толстой): роман написан от лица женщины.

(В 1863 году Толстой написал повесть от лица лошади, «Холстомер», опубликованную только в 1885 году.

) Воспользовавшись этим искусственным приемом, Толстой решительно отделил собственное «я» от условного «я», показав таким образом, что пишет литературу, но когда прочел корректуры, то со стыдом почувствовал искусственность формы и неловкость языка. (В более поздние годы Толстой описал «чувство эстетического стыда», которое он в сильнейшей степени испытывал «при художественной лжи».)

Вскоре Толстой не только сообщил друзьям, что он, «кажется», больше никогда не будет писать, но и объявил о своем «отречении от литературы». Он писал Афанасию Фету: «Стыдно, когда подумаешь: люди плачут, умирают, женятся, а я буду повести писать „как онa его полюбила“. Глупо стыдно» (октябрь 1859).

Он писал Борису Чичерину: «Литературные занятия я, кажется, окончательно бросил. Я признаюсь, что мое отречение от литературной (лучшей в мире) деятельности было и теперь очень иногда тяжело мне» (октябрьㄧ ноябрь 1859). (В том же письме он упомянул: «Хотел я было пофилософствовать с тобой о бессмертии души и о прочих, но на этом месте 3-го дня помешали мне ».

Важно

) Через несколько месяцев он вновь объяснял Чичерину: «Самообольщения же так называемых художников есть мерзейшая подлость и ложь. Всю жизнь ничего не делать и эскплуатировать труд и лучшие блага чужие за то, чтобы потом воспроизвести их — скверно, ничтожно, может быть, есть уродство и пакость…» (1 марта 1860).

Он также отказался от участия в только что созданной организации для помощи писателям, Литературном фонде.

Что же делать? Ответ казался ясным: пахать землю и учить детей. Толстой решил жить в деревне и заниматься хозяйством и школой для крестьянских детей.

Он писал Василию Боткину: «Изящной литературе, положительно, нет места теперь для публики» (4 января 1857). (Теперь — то есть в период подготовки реформ.

) Тем не менее в это письмо была вложена небольшая художественная вещь, написанная в форме сна, однако она так и осталась ненапечатанной. […]

В течение своей жизни Толстой пережил несколько кризисов, во время которых мысли о смерти и вере соседствовали с острым чувством социальной несправедливости, и всякий раз он писал о своем разочаровании в искусстве и высказывал намерение окончательно бросить изящную литературу.

В качестве альтернативы в 1859–1860 годах Толстой принялся учить крестьянских детей читать и писать в школе, которую он завел в своем имении.

Кроме того, он издавал журнал «Ясная Поляна», публикуя дневниковые хроники («Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы», 1861) и педагогические статьи («О народном образовании», 1862; «Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас, или нам у крестьянских ребят?», 1862).

Побыть в его шкуре: 25 любимых книг Льва Толстого

В статье «Кому у кого учиться писать» Толстой предлагает принцип взаимного обучения. (В этой связи он утверждает как «великое слово, сказанное Руссо»: «Человек родится совершенным».

) Он описывает шаг за шагом, как двое крестьянских детей из его школы, Семка и Федька, пишут художественное произведение.

(Их повесть напоминает по жанру «народные рассказы», которые сам Толстой будет в 1880-е годы писать для крестьянского чтения.)

Наблюдая за творческим процессом, Толстой испытывает смешанные чувства.

С одной стороны, ему кажется странным и оскорбительным, что он, «автор „Детства“, заслуживший некоторый успех и признание художественного таланта от русской образованной публики», не только не мог помочь 11-летним полуграмотным мальчикам, но и «едва-едва мог следить за ними и понимать их». С другой — ему казалось, что, побудив крестьянских детей к литературному творчеству, он совершил преступление, сопоставимое с растлением малолетних:

…мне казалось, что я развратил чистую, первобытную душу крестьянского ребенка. Я смутно чувствовал в себе раскаяние в каком-то святотатстве. Мне вспоминались дети, которых праздные и развратные старики заставляют ломаться и представлять сладострастные картины для разжигания своего усталого, истасканного воображения.

Совет

Деятельность Толстого в народном образовании, как он ее описывает, полна противоречий: он приступил к делу, хорошо понимая и вредность, и даже преступность приобщения «чистой, первобытной души» к чтению, письму и, более того, к литературе.

В 1862 году (вскоре после того, как он опубликовал свои педагогические статьи) Толстой женился и оставил яснополянскую школу. Через некоторое время он вернулся к литературе и в 1863–1869 годах работал над «Войной и миром».

«О проклятой лит-т-тературе и лит-т-тераторах, слава Богу, не думаю» (1870): Толстой снова и снова (1875) отказывается от литературы

В 1869–1870 годах, вскоре после окончания «Войны и мира», Толстой вновь решил уйти из литературы. Он писал Фету: «Я, благодаря Бога, нынешнее лето глуп, как лошадь.

Работаю, рублю, копаю, кошу, о проклятой лит-т-тературе и лит-т-тераторах, слава Богу, не думаю» (14 июня 1870).

Писать он больше не будет, по крайней мере не будет писать так, как писал раньше: «я не пишу и писать дребедени многословной вроде Войны я больше никогда не стану» (январь 1871).

Толстой вновь обратился к народному образованию — возобновил работу в яснополянской школе, снова вступил в педагогическую полемику и опубликовал составленную им «Азбуку» для крестьянского чтения (1872).

Однако в 1873 году он приступил к новому роману, «Анна Каренина». Следующий, решительный кризис в его жизни наступил в процессе работы над «Анной Карениной». Весной и летом 1874 года Толстой писал своему новому другу, критику Николаю Страхову, что роман его стоит и вовсе ему не нравится.

Между тем он отвлекся на другую, педагогическую работу, «в виде своей педагогической profession de foi». Это была вторая статья под названием «О народном образовании», опубликованная в 1874 году.

Неоконченный роман долго еще мучил Толстого, но другие интересы все сильнее требовали его внимания:

Берусь теперь за скучную, пошлую Анну Каренину и молю Бога только о том, чтобы Он мне дал силы спихнуть ее как можно скорее с рук, чтобы опростать место — досуг мне очень нужный — не для педагогических, а для других, более забирающих меня занятий (25 августа 1875).

Обратите внимание

Напомню, что по странному совпадению во время кризиса 1859–1860 годов, описывая свою тогдашнюю повесть «Семейное счастие» как «постыдную гадость», он называл ее «моя Анна». Сейчас, в середине 1870-х годов, он был разочарован и в роли писателя, подверженного авторскому тщеславию: «Мерзкая наша писательская должность — развращающая» (8–9 апреля 1876).

Осенью 1875 года Толстой перешел от педагогических занятий и (как он выразился) «педагогической profession de foi» к философским размышлениям о смысле своей жизни и смерти, к тому, чтобы определить свою религиозную веру, то есть к profession de foi в собственном смысле. Эта работа началась в переписке со Страховым, а затем последовала «Исповедь».

Вскоре после окончания «Исповеди» Толстой стал работать над статьей, которая (как он надеялся) окончательно определит его взгляд на искусство. Эта задача будет выполнена только через пятнадцать лет — в трактате «Что такое искусство?» (1897).

В этом итоговом произведении по эстетическому вопросу Толстой объявит всю свою художественную продукцию «плохим искусством».

Лев Николаевич Толстой (жизнь, творчество) (стр. 3 из 7)

Противоречивость общественной и литературной позиции Тол­стого, разрыв его с «Современником», с одной стороны, разоча­рование в либеральных иллюзиях, с другой стороны,— все это вызвало глубокий кризис в сознании писателя. Во второй поло­вине 50-х годов творческая активность его ослабевает.

В 1857 году Толстой совершил заграничное путешествие во Францию, Швейцарию, Италию, Германию. Впечатления, полу­ченные за рубежом, вызвали у него разочарование в буржуаз­ной демократии, морали, цивилизации .

В швейцарском городе Люцерне Толстой видел, как «перед отелем, в котором останавли­ваются самые богатые люди, странствующий нищий певец в продолжении получаса пел песни и играл на гитаре. Около ста человек слушали его. Певец три раза просил всех дать ему что-нибудь.

Ни один человек не дал ему ничего, и многие смеялись над ним».

Этот эпизод положен в основу рассказа «Люцерн». С негодо­ванием обличает Толстой бесчеловечность так называемого «ци­вилизованного» общества.

Но обличительной силе рассказа противостоит обращение Толстого к «непогрешимому руководителю» — «всемирному ду­ху», к тому, кто все видит, все знает и, быть может, сделал нищего певца без гроша в кармане счастливее его богатых оскорбителей.

Произведения Толстого конца 50-х годов — рассказы «Аль­берт», «Три смерти», роман «Семейное счастье» — были довольно холодно встречены. Они не свидетельствовали об упадке таланта писателя, но ясно указывали на то, что он находился на пере­путье.

Толстой готов перечеркнуть все, что вышло из-под его пера,

он сомневается в общественной значимости своего литературного труда. Но писатель не мог не искать иных форм общественной деятельности. В течение 1859—1862 годов Толстой открывает в Ясной Поляне и ее окрестностях 21 школу для крестьянских детей. Педагогической работой он занимается увлеченно.

«Я чув­ствую себя таким довольным и счастливым, как никогда,— пи­шет он,— и только оттого, что работаю с утра до вечера, и ра­бота та самая, которую я люблю». Народное образование, на­ходящееся не в руках правительства, а в руках честных, просве­щенных людей, писатель считает важнейшим средством совер­шенствования общественного устройства.

Стремясь глубоко овла­деть школьным делом, Толстой изучал его постановку в России и за границей.

Важно

Во время второй заграничной поездки он познакомился и сблизился с Герценом. Взгляды двух великих писателей во мно­гом были различны, и прежде всего в отношении к главному вопросу эпохи — судьбе крестьянства.

Но их связывало глубокое взаимное уважение и, более того, любовь друг к другу, горячий патриотизм, непримиримое отношение к буржуазной цивилиза­ции, к существовавшему в России общественному строю, вера в будущее России.

Из-за границы Лев Николаевич вернулся вскоре после «осво­бождения» крестьян. Как и революционные демократы, он резко отрицательно оценил реформу, видя, что она не удовлетворила народных чаяний. «Это совершенно напрасная болтовня»,— писал он Герцену. Однако Толстой и теперь остался противником ре­волюционных методов борьбы.

Осуществление-реформы на местах во многом зависело, по словам Толстого, от произвола «ужасного, грубого и жестокого» дворянства. Писатель согласился стать мировым посредником , чтобы защищать интересы народа.

На этом поприще Толстой заслужил любовь крестьян и вызвал негодование дворян. Поме­щики грозили ему расправой, жаловались властям, требовали отстранения его от дела. Царское правительство установило за Толстым тайное наблюдение.

В Ясной Поляне был произведен обыск, что вызвало гневный протест писателя против «произвола, насилия и несправедливости».

Обязанности посредника дали возможность Толстому еще ближе познакомиться с жизнью народа в один из самых слож­ных периодов его истории. Может быть, это помогло Толстому вновь обратиться к художественному творчеству. «Я теперь пи­сатель всеми силами своей души, и пишу и обдумываю, как я еще никогда не писал и не обдумывал»,— признавался он в одном из писем. .

В 1862 г. Толстой завершил повесть «Казаки», начатую ещев 1852 г. на Кавказе и основанную на впечатлениях кавказской жизни.

Совет

Подъему творческих сил способствовали и счастливые личные обстоятельства: в сентябре 1862 г. Толстой женился на Софье Андреевне Берс, дочери известного московского врача.

Толстого захватывают важнейшие вопросы эпохи: о путях разви­тия России, о судьбах народа, о его роли в истории, о взаимо­отношениях народа и дворянства, о роли личности в истории. Он обращается к изучению великих исторических событий начала века.

Отечественная война 1812 года и восстание декабристов Толстому и его передовым современникам представлялись исто­ками последующего общественного развития России.

Опираясь на опыт Пушкина («Арап Петра Великого», «Борис Годунов», «Капитанская дочка»), Толстой ищет новую форму исторического повествования.

Контуры нового произведения определились не сразу. Перво­начально был задуман роман о декабристе, возвращающемся в 1856 году из Сибири белым как лунь стариком и «примеряющем свой строгий и несколько идеальный взгляд к новой России».

Вот рассказ самого писателя о дальнейшем развитии этого замыс­ла: «Невольно от настоящего ' я перешел к 1825 году, эпохе заблуждений и несчастий моего героя, и оставил начатое. Но и в 1825 году мой герой был уже возмужалым, семейным челове­ком.

Чтобы понять его, мне нужно было перенестись к его моло­дости, и молодость его совпадала со славной для России эпохой 1812 года. Я другой раз бросил начатое и стал писать со време­ни 1812 года, которого еще запах и звук слышны и милы нам…

Между теми полуисторическими, полуобщественными, полувы­мышленными великими характерами и лицами великой эпохи личность моего героя отступила на задний план, а на первый план стали, с равным интересом для меня, и молодые и старые люди, и мужчины и женщины того времени.

Обратите внимание

В третий раз я вер­нулся назад по чувству, которое, может быть, покажется стран­ным… Мне совестно было писать о нашем торжестве в борьбе с бонапартовской Францией, не описав наших неудач и нашего срама… Ежели причина нашего торжества была не случайна, но лежала в сущности характера русского народа и войска, то характер этот должен был выразиться еще ярче в эпоху неудач и поражений.

Итак, от 1856 года возвратившись к 1805 году, я с этого времени намерен провести уже не одного, а многих моих героинь и героев через исторические события 1805, 1807, 1812, 1825 и 1856 годов».

По мере работы над романом его исторические рамки сужа­лись, яснее определялось содержание. Народ как носитель духов­ных ценностей занимал все большее место в новом произведении Толстого.

Изображение конкретной исторической эпохи приобре-тало общечеловеческое значение, ибо раздумья писателя о роли личности и народных масс в историческом процессе, о человеке и обществе, «о войне и мире — это раздумья об исторических путях и судьбах всего человечества.

Развитие событий в его романе Определяется движением самой истории, все действующие лиица вовлечены в исторический поток, отдельные частные судьбы переплетаются с судьбами народа, философские размышления автора сочетаются с семейной хроникой, картинами природы, сце­нами сражений.

И весь этот разнообразный, огромный материал связан единой мыслью, которую писатель определял как «мысльнародную». Раскрыть народное значение Отечественной войны 1812 года, показать роль масс и отдельных людей в ходе истори­ческих событий, понять и запечатлеть черты национального ха­рактера великого народа, характера, с особенной силой проявив­шегося в один из самых острых исторических моментов,— вот к чему стремился Толстой.

Произведение, получившее лишь на последнем этапе работы название «Война и мир» было результатом непрерывного и напряженного шестилетнего труда (1863—1869), «безумного ав­торского усилия», по словам самого Толстого.

Сохранившиеся черновые варианты свидетельствуют об этом гигантском труде. Достаточно сказать, что текст романа перепи­сывался семь раз. Писатель изучал работы историков, мемуары, письма, много беседовал с современниками событий 1812 года, ездил на Бородинское поле.

Важно

Появление «Войны и мира» сделало Толстого величайшим русским и мировым писателем (роман был вскоре переведен на европейские языки). По мнению Тургенева, «ничего лучшего у нас никогда не было написано никем». Горький сохранил для нас высказывание Ленина о Толстом — авторе «Войны и мира»:

«— Какая глыба, а? Какой матерый человечище! Вот это, батенька, художник… И, знаете, что еще изумительно? До этого графа подлинного мужика в литературе не было… Кого в Европе можно поставить рядом с ним?

Сам себе ответил:

— Некого».

«Все переворотилось…» Толстой в 70-е годы.

Художественное исследование эпохи 1805—1820 годов побудило Толстого идти далее, в глубь русской истории, к эпохе Петра I.-Озабоченный проблемами современной ему действительности, писатель видел в Петровском времени «начало всего», «узел русской жизни».

Толстой перевернул горы исторических материалов, набросал'мно-жество вариантов начала будущего исторического романа.

Одно­временно он работал над учебной книгой для детей — «Азбукой», для которой написал около шестисот статей и рассказов, в их числе «Косточка», «Акула», «Прыжок», «Кавказский пленник».

Между тем в его сознании, начиная с 1870 года, созревал замысел нового романа. Первый его вариант был создан стре­мительно — за 50 дней марта-апреля 1873 года.

Однако потребовалось еще четыре года, заполненных и пе­дагогической работой, и борьбой с/голодом в Самарской губер­нии, потребовалось несчетное число переделок, порой доводивших автора до отчаяния, прежде чем роман «Анна Каренина» стал достоянием читателей. Он был закончен в 1877 году.

По словам Толстого, его новое произведение было написано «благодаря божественному Пушкину».

Сохранился рассказ Толс­того о том, как он взял в руки том с прозой Пушкина и, «как всегда (кажется, 7-й раз), перечел всего, не в силах отор­ваться, и как будто вновь читал».

Совет

Особенно привлек Толстого незаконченный отрывок «Гости съезжались на дачу…». Там идет речь о женщине, которая осмелилась нарушить правила аристо­кратического общества.