История одной русской деревни, о которой не принято вспоминать…

Как и зачем две женщины спасают затерянную деревню Засосье

История одной русской деревни, о которой не принято вспоминать…

На кухне Наталии пахнет молоком. На столах стоят большие металлические кастрюли и целая стопка картонных упаковок для яиц.

Ее муж Олег раскладывает домашний творог по пакетам и достает несколько бутылок молока из одного из четырех холодильников, чтобы передать продукты родственникам в город.

Козы, бараны, кролики, курицы, две коровы и пятимесячный бычок — за всей скотиной Наталия и Олег следят вдвоем.

— Многие нам не верят и говорят: «Не может быть, у вас наверняка где-то мигранты спрятаны, которые вам помогают», — смеется Наталия.

Обратите внимание

Но даже при желании найти помощников тут трудно: в некогда крупной деревне сейчас постоянно живет только три человека — Наталия с мужем и один алкоголик, который временно снял дом и так и остался в Засосье. Кроме того, из соседних деревень сюда не добраться без машины: общественный транспорт не ходит, а пешком идти долго и небезопасно — вдоль дороги могут бегать волки.

Засосье находится в Сланцевском районе в 170 километрах от Петербурга. По обе стороны от центральной и единственной улицы стоят деревенские домики с покосившимися деревянными заборами, где-то от зданий остались только фундаменты — часть построек сгорела во время войны. В начале прошлого века здесь жило около 500 человек и стояло 50 домов, из которых сейчас осталась только четверть.

Неприметная деревушка стала известна на всю страну после того, как здесь открыли памятник Нюре — жене «врага народа». Кроме этого, тут находится Музей утерянных деревень, куда люди со всей страны шлют описания исчезнувших поселений, а также Дом памяти с информацией о жертвах политических репрессий.

Все достопримечательности Засосья — дело рук Наталии Виллен-Рется и ее сестры Ксении Ковальски. Их семья жила в Засосье много лет — сами женщины прослеживают историю рода как минимум до седьмого поколения.

— Мы видим свою задачу в том, чтобы сохранить память о наших бабушках, прабабушках, — рассказывает Наталия, идя по деревне. На ней длинное темное пальто, высокие сапоги и платок, которым она прикрывает голову от первого снега. Наталия спешит открыть музей для корреспондентов, которые приехали снять очередную историю о Засосье, и переживает, что памятник занесло снегом.

«Доили всей семьей»: как из города
переехать в деревню

По официальной версии, Засосье называется так, потому что находится за соснами. По крайней мере, такой ответ получил прадед Наталии и Ксении, когда заинтересовался названием и отправил запрос.

Однако есть и легенда, по которой в местных болотах, когда Петр I шел на Нарву, засосало коня, что и дало деревне название.

Сколько лет поселению, тоже до конца неясно: по одним данным, его основали в конце XVII века, однако, рассказывает Ксения, поблизости есть могильник XII века, поэтому, возможно, поселение намного старше.

Сестры родились и выросли в городе, но постоянно приезжали в Засосье на каникулы. А четыре года назад Наталия с мужем переехали сюда окончательно, оставив собственный бизнес в Петербурге.

— Я, как и все, давно думала: «Ой, ну когда-нибудь я точно перееду в деревню». А потом приехала и подумала, чего тянуть — дом есть, — рассказывает она.

Помимо дома на участке стоит несколько сараев для животных. Наталия заходит в один из них, наливает воду в бутылку и ловко поит ей здоровенного бычка, которому, несмотря на размер, пока только пять месяцев.

Первое животное семья купила практически случайно. Ксения приехала к сестре с ребенком, которому еще не было года. Чтобы напоить его свежим молоком, Наталия ежедневно ездила в соседние деревни.

— На третий день слышу — подъехала машина, и там какие-то странные звуки. Я выхожу, смотрю — в багажнике сидит коза. Она [Наталия] говорит: «Мне надоело ездить, это бензин, время; мы будем сами доить», — вспоминает Ксения.

— Доили всей семьей. Один держит, другой разговаривает, — продолжает Наталия. — Первое животное бедное, конечно. Мы не знали, чем ее кормить, где выгуливать.

Чтобы разобраться в том, как вести сельское хозяйство, Наталия разыскала книги прабабушки и по ним выучилась ухаживать за животными.

Важно

Молоко, творог, сыр и сметану, которые делает семья, в основном отдают родственникам и друзьям, а излишки продают дачникам и жителям района. По словам Наталии, часто продуктов не хватает на всех желающих — на них даже выстраивается очередь.

Хотя хозяйством она обзавелась всего два года назад, сейчас многие едут к ней за 20 километров, чтобы купить молоко.

Ксения постоянно живет в Петербурге и переехать пока не может: старший ребенок ходит в школу. Кроме того, в городе она занимается своей проектной мастерской, которая в том числе организует лекции о возрождении свадебных традиций. Из Петербурга Ксения ведет сайт и соцсети Засосья.

Однако и ее семья уже купила себе отдельный дом в Засосье, а Ксения подумывает, как бы связать свою городскую и деревенскую деятельность. Она уверена, всё больше людей из больших городов сейчас разворачивается в сторону деревень:

— Это дауншифтинг по-русски. Нам повезло, потому что мы возрождаем старую деревню, которую мы знаем, где наши корни. А те, у кого этого нет, заново создают родовые поселения.

Это касается в первую очередь людей тридцатилетних, у которых кризис среднего возраста: люди начинают искать свои корни, смысл жизни. Я точно гарантирую, что он сразу находится на родовой земле.

Сразу понимаешь, зачем ты живешь, кому нужно то, что ты делаешь.

Кулаки и репрессии: история Засосья

Наталия протаптывает свежевыпавший снег и отпирает дверь желтого дома — одного из самых старых в деревне. В темной прихожей виднеется стойка со множеством туристических буклетов — из Нижнего Новгорода, Карелии, Финляндии, Франции. В этом доме, который когда-то принадлежал прабабушке Наталии и Ксении, сейчас находится Музей утерянных деревень.

https://www.youtube.com/watch?v=4hAKckta4Ow

В просторной комнате стоят веретена, глиняные горшки, манекены с деревенскими платьями, утюги и прочие предметы деревенского быта. Старинные вещи и документы из семейных архивов собрали жители Засосья и соседних деревень. У каждого объекта есть табличка с подписью: что это, откуда и кем подарено.

— Конечно, посетителей у нас мало. Многие бы и хотели сходить в музей, но к нам сложно добраться. Но если кто-то приезжает и хочет посмотреть, то мы открываем, рассказываем, — говорит Наталия, разворачивая красную скатерть ручной работы — один из отданных в музей экспонатов.

На стенах висят старые фотографии, на которых изображены местные жители — женщины в светлых платьях, мужчины в костюмах. В Засосье не было крепостного права, так как местные крестьяне были государственными, поэтому до революции многие из них были достаточно обеспеченными: у кого-то была пасека, кто-то держал скотину, кто-то дополнительно владел недвижимостью в Петербурге.

Позднее население сократилось: часть жителей раскулачили, после этого кто-то из них покинул деревню, кто-то переехал на заработки. По рассказам жителей, в 1937-м году из Засосья по анонимному доносу забрали всех мужчин, которых к тому времени осталось около двух десятков.

Совет

В память об этих событиях в деревне установили памятник «Нюра». Прототип Нюры — Анна Николаевна Галактионова, прабабушка Наталии и Ксении, председатель местного колхоза. Ее муж был одним из трех мужчин, которые вернулись после ссылки через десять лет. Но Ксения подчеркивает, что цель памятника была не в том, чтобы дать оценку историческим событиям, а рассказать личную историю людей.

— Это невозможно рассматривать с точки зрения политики или экономики. Мы разбираемся в человеческой судьбе: кого, куда отправили и что он при этом чувствовал. Причем те вещи, о которых мы говорим, оказались близки очень многим людям.

Памятник «Нюра», рассказывает Ксения, многие восприняли намного шире, чем изначально предполагалось. В письмах, присланных авторам проекта, люди говорили, что увидели в ней и своих бабушек и прабабушек — жен фронтовиков или просто женщин, в одиночку тянувших всю семью во время войны.

Как и музей, памятник создавали собственными силами без помощи районной администрации, которая поддерживать проект не стала.

Деньги на него Наталия и Ксения получили благодаря премии «Гражданская инициатива», сами нашли скульптора, установили монумент и провели официальное открытие — всё это заняло около шести месяцев.

Фигура женщины с ребенком в руках, смотрящей вдаль, стоит рядом с дорогой в центре деревни.

Как Засосье стало центром утерянных деревень

Наталия выносит толстую стопку бумаги. Это распечатанные письма, которые люди прислали в музей.

Здесь собраны описания их деревень, которые либо тоже когда-то были утеряны, либо находятся на грани исчезновения.

К некоторым письмам приложены фотографии, в некоторых текстах — общая справка о деревне, в других — более личные истории семей. Сейчас у сестер есть около 250 таких писем из 59 регионов России.

— Эта тема оказалась актуальной, мы на это не рассчитывали. Когда делали музей и памятник, мы делали это для себя. Теперь, получается, на нас возлегла большая ответственность, — говорит Наталия.

Обратите внимание

Сейчас сестры пытаются восстановить данные о репрессированных жителях Засосья, а также установить, кто и где жил. Для этого они просматривают метрические книги, однако из-за перехода на новое летоисчисление, а также трудностей с фамилиями (иногда их указывали сразу две, а иногда не указывали вовсе), разобраться в том, кто есть кто, непросто.

Регулярно в деревню приезжают люди из разных деревень, городов, иногда даже стран, чтобы найти какую-то информацию о своих родственниках, которые могли тут жить. Хотя вначале Ксения и Наталия рассчитывали, что потомки местных расскажут о судьбе своих семей и помогут им восстановить историю, выяснилось, что приезжающие сами знают гораздо меньше.

— Это были годы, когда люди действительно очень мало чего обсуждали в семье. Сейчас молодежь едет искать корни, они рассчитывают узнать у нас эту информацию, потому что у них в семье ничего не сохранилось, не осталось никаких документов, — объясняет Ксения.

Так, например, в деревню приезжали два брата, чтобы узнать, кто на самом деле был их дедом. Оказалось, что старым жителям тайна их семьи была давно известна.

В будущем сестры хотели бы издать книгу с описаниями утерянных деревень, а для поиска сведений о репрессированных мужчинах найти студента или волонтера-историка, который бы помог разобраться в собранной информации: у Наталии и Ксении просто не хватает времени. Кроме того, они мечтают оживить этот «депрессивный район» и привлекать больше туристов. Пока, правда, ни одну из их инициатив не поддерживали в местной администрации.

— Для меня там тоже работы не нашлось, с тремя высшими образованиями. Я и то, и другое предлагала. Но мне откровенно сказали, что это никому не интересно, — рассказывает Наталия. — Конечно, хотелось бы развивать туризм. Ели бы к нам ездили люди, бабушки бы выносили продавать свои соленья, копченья. Могли бы предоставить какие-то гостевые комнаты, если бы им кто-то подсказал.

Несмотря на это, уверена она, тем, кто приедет в Засосье, будет чем заняться: для помощи в музее или по хозяйству, а также для реализации всех дальнейших проектов точно потребуются помощники.

Наталия и Ксения продолжат строительство мемориального комплекса «Невиновные», в который входит памятник «Нюра», а в ближайшие два года планируют обзавестись контактным зоопарком и открыть дом народной культуры.

Враговы, 1917-2017. Смерть русской деревни в истории одной семьи

История одной русской деревни, о которой не принято вспоминать…

Валентина родилась, когда кончилась война, в сенокос под ивовым кустом. Бабка Степанида стояла на стогу и наблюдала, как работает бригада колхоза «Семнадцатый партийный съезд». Увидев, что её дочь бросила работу и легла на землю, бабка спрыгнула со стога и помчалась принимать роды.

Валентина так решила, что деревня не считается умершей, пока есть она — последняя жительница, а значит, Подъельник простоит ещё лет десять: «Жить буду до 80». От Бояринова до Карелии — не больше 25 км, можно дойти пешком, и многие жители кенозёрских деревень оттуда родом.

Степанида тоже была карельская — однажды в молодости она пришла в Бояриново в гости и приглянулась местному парню, так что здесь и осталась. Потом часто ходила домой пешком — за чаем. В окрестных деревнях его не продавали, а очень хотелось, так что соседи приносили деньги и упрашивали: «Степашка, сходи за чаем».

Она была женщина крепкая, да и дорогу хорошо знала, так что отправлялась в путь. Во время войны Степанида опять оказалась в Карелии — тех, у кого дети уже были взрослые, отправляли туда копать противотанковые рвы.

Землю возили в тачках или таскали на носилках, а спали прямо под открытым небом — работали до ночи, а потом засыпали прямо там же. И всё лето не мылись. Когда похолодало, Степаниду отпустили домой и она долго ещё вымывала вшей из головы. Но после войны лучше не стало: на фронт забрали не только мужчин, но и лошадей.

А пахать землю по-прежнему было нужно: план для колхозников никто не снижал. Приходилось запрягать коров. Рёв по всей деревне опять стоял такой, как в то лето, когда сгоняли в колхозы: коровы ревели в хомутах от непривычной и тяжёлой работы, и бабы ревели, глядя на них.

Никогда нельзя было знать наверняка, кто из знакомых осведомитель. После войны в деревнях стали появляться чужие люди и аккуратно выспрашивать, не возвращался ли кто с фронта раньше времени. С чужаками всё было понятно, в их присутствии разговоры сразу затихали. Но и при своих лишнего не говорили.

Важно

Однажды в августе тётка Дунюшка переплывала озеро — в лодке было пять женщин. Вдруг налетел ветер и лодка перевернулась. Дунюшка выплыла, а остальные утонули. У одной из погибших осталось пятеро маленьких детей. Из родни у них имелась только бабка — она не держала скота и была слишком старая, чтобы работать в колхозе и получать зерно.

Поэтому по ночам она приходила на колхозное поле и собирала колоски, оставшиеся после жатвы. Кто-то написал донос, бабку увезли в тюрьму, и там она умерла. А детей распределили по приютам. В семье Валентины единственным мужчиной после войны остался брат Толя, и Толю все боготворили.

Он учился на отлично, закончил девять классов и устроился избачом, то есть управляющим избой-читальней. Толя был убеждённым коммунистом, ходил по деревням с агитречами и выпускал стенгазеты. А когда умер Сталин, Толя развешивал траурные портреты. Валентина тогда была маленькая и увязалась за ним — посмотреть, как реагируют соседи.

Пришли они к бабке Степаниде, а та расстроена: сын уехал на мельницу и должен был вернуться, но пропал. Толя заходит и говорит мрачно: «Степашка, я к тебе с дурной вестью». Та в слёзы: думала, что с сыном беда.

А как узнала, в чём дело, повернулась к иконам в красном углу и широко перекрестилась: «Слава богу, что Сталин, а не Гриша!» Через пару секунд всё поняла и кинулась перед Толей на колени. Он удивился: «Да что ты, Степашка, думаешь, я доносчик?» И никому не рассказал.

До войны лесозаготовки были сезонными и находились далеко от деревни. Жители Бояриново, отработав лето в колхозе, уходили на зиму валить лес. Работа была тяжёлая и непривычная, из оборудования — пила-дровянка, топор и лопата. Все поделились на колхозников и рабочих – вторые, те, кто уходил работать на лесопунктах, были людьми более широких взглядов.

Раньше в деревне было всё строго, а теперь появилось понятие «гражданский брак» – вальщики находили себе в лесу «мужей» и «жён» на зиму. Не мудрено — все жили вместе в одном бараке. После войны открылись новые лесозаготовки, недалеко от Кенозёрья. В деревне появились кадровые рабочие, которые трудились на лесопунктах круглый год.

Совет

Мать Валентины была рабочей, так что дома её видели редко. Детей воспитывали в основном Степанида и Дунюшка. Семья зажила. В отличие от колхозников, которым за работу давали зерно, рабочим платили деньги, можно было купить в магазине конфет или чаю. В сельпо только рабочим продавали хлеб. Колхознику говорили: «Пеки сам».

В деревне начали материться: то ли работа на лесозаготовках была такой тяжёлой, то ли рабочие переняли выражения у городских.

Постепенно крестьяне из окрестных деревень разобрали дома и потянулись в посёлок Усть-Почу , чтобы круглый год валить и сплавлять лес. Жизнь там была как будто легче и почти как в городе. К рождению Валентины кенозёрские деревни заметно опустели.

Валентина впервые попала в «перспективный» посёлок, когда ей исполнилось 14 лет: в школе они подготовили номер для концерта и отправились в Усть-Почу пешком. Шли несколько часов, а когда дошли, оказались на другой планете: электричество, радио, дома все одинаковые (они показались ей красивыми), есть даже несколько 12-этажных.

Выступление закончилось поздно, и местные, которые сами недавно перебрались из тех же деревень, пригласили детей на ночлег. Валентина удивилась ещё больше: вместо лавок в домах стояли мягкие диваны. Некоторые деревенские мечтали вырваться в город.

Родители старались отправить детей в Мурманск или Северодвинск до совершеннолетия: девочек устраивали в город няньками, а мальчиков — в фабрично-заводские школы. После 18 лет уехать из деревни становилось намного труднее. Сестра Ольга окончила школу и захотела отправиться в техникум, чтобы потом вернуться и стать учительницей.

Но для этого нужно было забрать из колхоза паспорт, а его не отдавали: работников всё меньше, зачем молодую и сильную отпускать? В итоге удалось договориться: два года отработает дояркой и сможет поехать в город. Валентине было проще, её мать считалась рабочим, а для детей рабочих жёстких правил не существовало.

Валентина любила физику и математику, так что уехала в техникум в Каргополь, а потом вернулась и преподавала эти предметы в школе Усть-Почи. Мать уехала из Бояринова в соседний Подъельник, и Валентина, когда у неё родились дети, отправляла их туда на лето. Родной деревни не стало. В деревне Погост была церковь Успения Богородицы. Так-то все вокруг деревянные, а эта каменная.

С 1920-х годов стояла запертая, а окна были занавешены тряпками. Когда Валентина училась в седьмом классе, её вместе с другими школьниками привели в эту церковь и сказали: «Разбирайте всё. Тут теперь будут новые классы». Валентина шагнула внутрь и застыла: кругом яркие краски, золочёная утварь и иконы, а под куполом — небесный свод.

Обратите внимание

Иконы, рясы и кадила пришлось вытаскивать на улицу и складывать в кучу прямо на землю. Никто из школьников в бога не верил, над суеверными бабками они смеялись, но разрушать красоту было жалко. На следующее утро Валентина пришла снова, но за ночь церковное добро куда-то исчезло. Говорили, что верующие старики спрятали, но никто не сознался. В 1980-1990-х Кенозёрье наводнили охотники за древностями, но со старинными иконами расстались не все. Когда здесь появился заповедник и церковь восстановили, некоторые лики оказались на прежних местах.

На окраине Усть-Почи был Химгородок: там жили заключённые на поселении, они заготавливали живицу — сосновую смолу. Бывало, зайдёшь в лес, а на соснах небольшие надрезы и подвешены жестяные ковшики. Когда они наполнялись, смолу сдавали в Плесецк, там из неё делали скипидар.

Заключённых из колонии-поселения называли «химиками», и особого внимания на них никто не обращал. Валентина работала в Усть-Починской школе, а потом перешла в детский сад — директором. Её мужу как строителю отошёл один из домов, которые он сам построил, — в нём и поселились с двумя дочерями.

Никто и не заметил, как закончилось время, о котором потом говорили «застой». Где-то вдалеке с космодрома Плесецк запускали ракеты, и иногда их было видно над деревней.

Но особого внимания на это не обращали — у всех по-прежнему были свои заботы: рано утром топили печь, работали, а по вечерам собирались в клубе и ставили спектакли с концертами. Никто толком не знал, что там, в больших городах.

Антон, внук Валентины, всегда думал, что будет работать на лесопункте. Он собирался выучиться на мастера леса — следить, чтобы не рубили молодые деревья, разграничивать участки, пригодные и непригодные для заготовки. Ему нравилось гулять по лесу и хотелось заниматься чем-то полезным.

Но потом, когда он заканчивал школу, с деревней произошло что-то совсем странное. Ровесников вдруг не осталось — колхозы никого не держали насильно, и одноклассники разъехались по городам. Те, кто остался, спивались.

Лесозаготовки стали частными, и деревья стали вырубать бездумно — никому не нужен был человек, который бы следил за лесом. Антону ничего не оставалось, кроме как устроиться после армии в милицию в Плесецке. Каждые выходные он приезжает домой, утром и вечером звонит Валентине по телефону.

Важно

В 1991 году в Кенозёрье появился национальный парк, и его руководство принялось восстанавливать церкви и звать туристов. Валентина была одной из немногих, кто обрадовался.

Остальные насторожились: вдруг запретят рыбу ловить или лес рубить? Туристам можно было продавать валенки или травяные чаи, угощать и брать за это деньги. Но деревенские к такому не привыкли. Они с детства знали: если ты зарезал телёнка, большую часть мяса надо сдать в колхоз и денег за это не полагается.

Молоко, яйца тоже надо относить в сельпо. А получать за труд деньги необязательно. Лучше уж жить по-старому, как, например, Полвинены из Бухалова: держат двух коров и быка, на зиму зарезают телят. Куриц держат в котельной. Их сын Алёша пытался уехать в город и устроиться на завод, но быстро вернулся. То ли запил, то ли надоело в съёмной квартире жить.

https://www.youtube.com/watch?v=5sz8ppRO0cQ

Однажды в заповеднике Валентине сказали, что можно получать гранты на туризм и сохранение деревни — заполнить бумаги и написать о своей идее. Математика такая. Евросоюз дал 80 000 евро 57 гражданам России, то есть на каждого меньше 1500. Но этого хватает, чтобы построить или отремонтировать домик и сдавать его за 400 рублей в сутки.

У большинства кенозёрцев пенсия — около 10 000 рублей, так что это хорошее подспорье. Валентина рассказала о такой возможности соседям, но те не захотели грантов и деньги получила только она — на гостевой дом. Внук Антон её идею поддержал, но помогать, а тем более становиться предпринимателем в пустынной деревне не рвётся.

Впрочем, некоторые хозяева в Кенозёрье увидели, что после получения гранта ничего страшного с Валентиной не произошло, и тоже отправили заявки. Летом Валентина садится в лодку и идёт на вёслах в Качикову Горку к сестре Тамаре. Та рассказывает страшные истории. Например, что по соседству с ней живут две ведьмы.

Тамара так решила, потому что однажды эти женщины пришли к ней в праздник с утра пораньше, а в Кенозёрье это всегда было плохой приметой — считалось, что по праздникам первым в дом должен заходить мужчина. Валентина смеётся: «Да тут же в деревне из мужиков только твой сын остался, не придумывай». Вместе с Тамарой в избушке ютятся взрослые сын Саша и дочь Аня.

Они могли бы давным-давно уехать в город, но мать не пустила. Сказала: «Что я тут без вас буду делать? Вдруг вы в плохую компанию попадёте?» Перечить матери Саша и Аня не стали, так и живут без друзей.

В доме нет электричества и пахнет кошками — их тут 20, потому что Тамара запретила избавляться от котят, дурная примета: если летом убить домашнее животное, придёт волк и загрызёт корову. Когда наступила осень, котята подросли и топить их стало жалко. Валентина предложила Тамаре написать заявку на грант: «Скажи, что хочешь построить овчарню.

Будут у тебя там овцы, туристам есть что показать». Но сестра отказалась: «Дадут, а потом всё заберут, и овчарню, и овец». — «Да кто заберёт-то?» — «Кто дал, тот и заберёт». В Усть-Поче, где Валентина зимует с дочерью и зятем, круглосуточно смотрят телевизор. Валентину раздражают ток-шоу: «Смотреть нечего. Про каждую передачу написано, что прямой эфир. Переключаешь на другой канал, а там те же гости. И тоже прямой эфир. Как это так?»

Совет

Полседьмого утра, ещё не рассвело, и снег летит из темноты в лобовое стекло. «Буханка» скорой помощи ползёт из Вершинина в Усть-Почу и часто глохнет.

Фельдшер из Вершинина три года назад вышла на пенсию, и её место никто не занял — кто поедет в глушь за копейки? Поэтому водитель буханки каждое утро мотает 20 км, чтобы забрать фельдшера, который днём принимает больных в Вершинине, а затем трясётся обратно. Иногда по такому же маршруту ездят на вызов среди ночи или в выходные.

Пока летит снег, я читаю книгу «Неизвестное сельское хозяйство, или Зачем нужна корова?». Географ Татьяна Нефёдова рассуждает о будущем деревень. В главе о Каргополье она приходит к выводу, что теоретически у Русского Севера есть потенциал — не в сельском хозяйстве, как, например, в Черноземье, а в туризме.

Здесь много храмов, лесов, озёр и «культурное наследие». Жители мегаполисов любят недорогой отдых, так что Кенозёрье могло бы стать популярным. Но, как пишет Нефёдова, всё было бы куда проще, если бы упадок частной инициативы случился только из-за вмешательства советских властей.

Я понимаю, на что намекает географ: сохранить жизнь в родной деревне — значит решиться что-то поменять, а кенозёрцы панически боятся любой новизны.

И дело, похоже, действительно не в советских экспериментах над людьми, а в самом укладе, застывшем в непонятном, растянувшемся на десятилетия, если не столетия, времени, где в памяти людей перемешаны иконы, Сталин, НКВД и ток-шоу про Украину.

Старики на улице спрашивают у меня: «А что, в Москве-то по улицам с ружьями не бегают, не стреляют?» — то ли о Евромайдане, то ли о 1991-м, то ли о 1917-м. Снег здесь идёт будто круглый год, погружая деревни в долгий сон, где тётка Дунюшка заговаривает муравьёв, а бабка Степанида роет окопы. Валентина так и не может разгадать, что означало знамение в небе, которое она видела в детстве, а больше оно не появлялось — вместо него над озером летают ракеты с космодрома Мирный, подумаешь, какие-то огненные штуки. Старики разве что жалуются: «Картошка не уродилась, наверняка из-за космодрома» — а потом забывают и смотрят сны дальше. Только вода в Кенозере не бывает спокойна и даже подо льдом течёт в сторону моря.

Юлия Дудкина

«Разорение русской деревни – разорение Великой России»

История одной русской деревни, о которой не принято вспоминать…

Опубликовано 25.12.2016

Сегодня, слава Богу, все больше говорят и рассуждают о Русской цивилизации, об ее уникальности и самостийности, о русском национальном духе, русской культуре и русской истории. Но что стало фундаментом, основанием Русской цивилизации? Ответ, на мой взгляд, очевиден, двумя основополагающими столпами Русской цивилизации стали Русская Православная Церковь и … простая деревня.

Православная Церковь и Деревня – два основополагающих фундамента России, на которых тысячу лет созидалась, строилась, ковалась, возвышаясь и утверждаясь в своем могуществе Великая Россия.

Русская Православная Церковь была и остается, источником духовной, нравственной и культурной основой нашего Отечества. Церковь была и есть неким центром единения и сплочения народа, особенно в сложные, переломные моменты в истории нашей страны.

И если Церковь была духовной кормилицей России, ее крестной матерью и воспитательницей, то деревня была житницей России в прямом и переносном понимании. Деревня для России стала основанием не просто аграрно-промышленного развития, но по-своему фундаментом определенного духовного и материального потенциалов нашего народа и Отечества.

Вот почему враги России, понимая мощь, значимость, силу Церкви и Деревни желая стереть нас с лица земли, первый свой удар всегда наносят именно по Церкви – по главной нашей духовной скрепе; и по Деревне – основе нашей продовольственной и всеобщей безопасности.

Обратите внимание

О войне против Церкви и Православия сказано много, особенно в последнее время. Но, к сожалению, мало сегодня говорится о роли и значимости простой русской деревни, нашей матери из которой все мы родом.

Сложно поспорить с тем утверждением, что все мы – родом из деревни. Это доказывает и тот факт, что еще каких-то 100 лет назад 80% населения России проживало в деревнях и селах, а 200 лет назад – 95%.

В дореволюционной России царская власть всячески способствовала подъему деревни. В последние годы царской России наше Отечество прочно занимало первое место по развитию сельского хозяйства. На нашу долю выходило более половины мирового производства ржи, ¼ овса и пшеницы, ¼ картофеля.

В 1912 году мы экспортировали 968 миллионов пудов хлеба. В 1914 году в России было 180 миллионов голов скота. Все это экономическое могущество русской деревни – кормившей и себя и Европу, не могло не пугать наших стратегических врагов, которые понимали роль деревни в укреплении и становлении России как мировой державы.

В 1914 году французский экономический обозреватель Эдмон Тэри по заданию своей страны провел анализ развития России и пришел к следующему заключению: «Если дела в России и дальше пойдут таким же образом между 1912 и 1950 годами, как они шли между 1900 и 1912, то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе, как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении».

Естественно, что такое развитие событий не устраивало западных ненавистников России, и они начали активно готовить революционные потрясения в нашей стране с помощью большевиков и других экстремистов.

И вот почему большевики – враги России, придя к власти первое, что стали делать — это уничтожать деревню и церковь.

Именно советская власть начала процесс уничтожения деревни, осуществлять массовую урбанизацию населения страны. Вместо обещанного в лозунге – «Землю крестьянам», у крестьян все отнималось.

Важно

Выдающийся ученый Фатей Яковлевич Шипунов в своей книге «Истина Великой России» в 1980-х годах писал: «Более 16 миллионов крестьянских дворов, имевших 80 миллионов душ и не шедших в коллективное рабство, подверглись погрому.

Статистика горделиво отмечала, что только в 1929-1931 годах было отобрано у крестьян имущества на сумму 3,5 миллиарда рублей, в том числе при вступлении их в колхозы – 2,5 миллиарда и при его конфискации у «кулаков» – 1 миллиард рублей.

Были изъяты также все дореволюционные крестьянские вклады в сберегательные кассы на сумму в 2 миллиарда рублей, а их вкладчики были экспроприированы, как вражье отродье! Кто считал подлинную цену социализированного имущества крестьян – «врагов народа»? Не считали! Отписывали, что стоимость конфискованного имущества по отдельным хозяйствам составляла всего 300-400 рублей! Изымали конфискованное за бесценок: швейную машинку – за 1 рубль, пиджак за 50 копеек, рубашку – за 10, платье – за 50, сапоги – за 70 копеек. Коров и лошадей часто отбирали без возмещений! Потому «добровольно» отобранное и насильно конфискованное крестьянское имущество в те три года оценивалось десятками миллиардов золотых Рублей. Из того имущества многое не включалось в отчетность, то есть разворовывалось. Потому нажитое крестьянами наследство, оцениваемое миллиардными суммами, попадало в «карманы» проходимцев, мародеров и бандитов от новой «власти». А что сталось с самобытными российскими селами и деревнями? К концу 30-х годов из 750 тысяч сельских поселений более половины стояли сожженными, заброшенными, запущенными, разъезженными, изуродованными, обезображенными. Более 100 тысяч из них уже исчезли с лица Земли, и память о них простыла. К исходу 1940-х годов 70 процентов всех сохранившихся сел и деревень стояло на грани заброса и запустения, в них зияли пустыми глазницами миллионы крестьянских дворов. В 1972 году в центральных и Северных областях России из 143 тысяч поселений в неперспективные были зачислены 114 тысяч, то есть 80 процентов! К началу 1970-х годов всего было уничтожено 580 тысяч сел и деревень! И в наши дни ежегодно исчезают тысячи сельских весей! Но что-то маловато выступлений в их защиту! К этой трагедии прибавилось насильное выселение и изгнание жителей городов, сел и деревень, входивших в затопление и подтопление при создании водохранилищ. В тот потоп ушло 200 городов и рабочих поселков да более 5000 сел и деревень (и ныне все это продолжается!)».

Советской властью деревня уничтожалась не просто как основа продовольственной безопасности страны, но как община с уникальным национальным крестьянским строем, который Василий Белов называл деревенским ладом.

Большевики понимали, что традиционный русский деревенский уклад жизни это духовная скрепа народа, победить который сложно или невозможно.

Это семейные общности, где крепкий крестьянин мужик стоит за свою семью и свою землю.

Но, все-таки большевики добились своего. Они уничтожили одну из двух главных скреп Отечества – деревню, выгнав мужика с земли отобрав у него все имущества в некие коллективные хозяйства – колхозы. Разочаровавшийся мужик, потеряв то, что непосильным трудом наживал годами, уходил на заводы и фабрики в города.

Тем самым – русский мужик потерял в себе чувство ответственности за свою родную землю, он потерял стремление к росту.

Совет

То же самое происходило и с теми, кто оставался работать в колхозах – трудящиеся в этих хозяйствах не чувствовали нужности развития этих хозяйств по принципу «все вокруг колхозное, все вокруг ничье».

Загнав народ в квартиры – многоэтажные каменные клеточки, где люди ходят друг другу по головам и не видят и не чувствуют просторов и ответственности за окружающий мир, а всего лишь имеют заботу быть на работе с восьми до пяти, и все, большевики-коммунисты добились того, что в России не стало мужиков. Тех, что готовы идти и служить Родине и Богу.

С 1917 года – с прихода к власти большевиков и с начала уничтожения деревень в России началось строительство матриархата.

Пагубного явления когда ответственность за семью несет не как раньше – мужик, а женщина, у которой на руках зарплата мужа, весь бюджет семьи, у которой ответственность за кухню и стирку, а для мужика вскормили субкультуру сидеть перед телевизором с пивом и болеть за футбол.

И сегодня, когда молодые девушки стонут от того, что нет у нас мужиков и не за кого выходить замуж – все это следствие того, что на протяжении ста лет, в том числе после падения коммунистического режима целенаправленно шло уничтожение русского крестьянства, той самой школы (!) что формировала характер, силу и дух в парнях, которые должны становиться в этой школе настоящими мужиками. А эти мужчины, что выросли не в крепкой полноценной крестьянской семье, а в городских квартирах, уже, на мой взгляд, не могут воспитать пятерых-семерых сыновей готовых пахать в поле и тем самым служить могуществу и процветанию своего Отечества. Матриархат, как одна из форм проявления антихристианства, привел к тому, что воспитанием сыновей все больше занимаются женщины. И вот он результат – маменькины сынки идут учиться не на земледельцев и плотников, а на менеджеров, экономистов и юристов, которых эта ситуация вскормила миллионами. А далее эти сынки тоже не могут создать полноценные семьи. И вот он современный кризис семьи.

https://www.youtube.com/watch?v=DVDroHNrv7c

Отсутствие крепких мужиков-хозяйственников сказывается и в политике. Не имеющие опыта руководить даже малым – фермой или заводом, нынешние мужчины (не мужики) становятся министрами и депутатами. Эти теоретики не знают практической жизни управления народным хозяйством.

Даже в советское время, чтобы стать большим человеком нужно было пройти ступени производственного роста. Вот почему сейчас во власти находятся те, кто не знает реальной жизни страны и народа. Это все следствие уничтожения деревни – воспитательной опоры русского народа.

Жизнь в деревне – это не банальная и кажущаяся для большинства жизнь в навозе. Это школа, воспитывающая в человеке дух, силу воли, характер. И отсутствие этой школы – отражается на болезнях нашего современного общества, на том, что среди нас нет хозяйственников, крепких мужиков, на которых России можно положиться в сложных, особенно военных условиях.

Обратите внимание

Почему деревня – это школа? Прежде всего, потому, что жизнь в деревне – это гармония человека и природы. Человек живет в соответствии с биологическими ритмами природы. Он воспитывается духом окружающего мира правильного и Богом установленного.

А живущий в городе человек, особенно в крупном не замечает ни птиц, ни смены времен года, ни журчания ручья. Деревня заставляет человека не быть ленивым.

Живущий в деревне и имеющий скот и огород не будет спать до обеда, он будет вставать с петухами и весь день трудиться, а не сидеть за компьютером, а потом страдать ожирением.

Живущий в деревне – живет здоровым образом жизни – свежий воздух, постоянное заботы и движение, натуральное питание позволяют человеку долгие годы быть в отличной физической форме. Жизнь в деревне позволяет природе быть ухоженной.

Например, если мы топим печь, то мы чистим лес, старые деревья вырубаем, даем возможность лесу обновляться и расти молодым березкам и осинам. Ходим в туалет – то все это идет в огород, а значит на пользу земле, и не загрязняет реки, как это происходит при массовых канализационных стоках в городах. Недаром говорят: «Бог создал деревню, а человек построил город». В деревне все гармонично и правильно.

Правильно сказал великий русский писатель Валентин Григорьевич Распутин: «Без деревни мы осиротеем». Чем меньше остается в России деревень, тем меньше у России остается шансов на выживание.

Ведь без деревни, где мы добудем свой хлеб, молоко, мясо? Где мы воспитаем истинных русских крепких мужиков? Откуда мы получим здоровое и сильное поколение? Да мы просто вымрем! И вымираем. Не город, а деревня спасет Россию, как спасала ее раньше.

Ведь именно деревня была основным источником сил для войн, деревня кормила страну, деревня воспитывала нацию, деревня формировала уникальную русскую культуру – язык, плотницкое и архитектурное мастерство, деревня закаляла характер и воспитывала нацию в духе моральных и нравственных ценностей.

А что мы сегодня даем деревне взамен? Что мы за последние 26 лет перестройки дали для деревни?

Ничего!

Важно

За 100 лет (с 1917 года) мы потеряли 900 тысяч сел и деревень. Это страшная цифра. Девятьсот тысяч деревень, каждая из которых имеет славную и древнюю историю, каждая из которых это отдельный и особый мир со своими традициями, особенностями и неповторимым укладом навсегда, безвозвратно потеряны.

И это уничтожение продолжается по сей день. У людей нет работы, нет перспектив, нет стимула для жизни. И те мужики, что еще могли бы работать на земле – от отчаяния спиваются. А ведь прежний мужик хозяйственник никогда не пил, он был озабочен и загружен работой. А нынче что? Лишь разруха и нищета.

Кто мы после этого? Почему у нас нет идеологии возрождения русской деревни? Почему нет программ по возрождению села? Почему нет национальной сельской идеи? Потому что мы не имеем национального самосознания. Оно безвозвратно утеряно. Петр Аркадьевич Столыпин сказал: «Народ, не имеющий национального самосознания, есть навоз, на котором произрастают другие народы».

Нынешнее правительство, на мой взгляд не предпринимает усилий для подъема отечественного села. В приоритете у власти чемпионаты мира по футболу, олимпиады, хоккей с волейболом. А ведь для человека, прежде всего и важнее всего кусок хлеба, а не спорт.

Тем самым продолжается целенаправленное уничтожение села.

Если в советское время людей выдавливали из деревень такими глупостями как, заставляя вырубать лишние яблони и платить непомерные налоги за коров и куриц в личном хозяйстве, то сегодня выгоняют бюрократией, налогами и сотнями проверок разных инстанций.

Если мы не предпримем никаких мер по спасению деревни, как «особистого уклада» жизни – по Василию Белову, аграрного потенциала нашего Отечества, то вскоре не будет и всех нас. Россия погибнет, как погибла ее опора – деревня; падет как пала Византия или Советский союз.

При ежегодном сокращении населения России в миллион человек, при пустующих и при не обрабатываемых миллионах гектар пашни на нашем потенциале, на нашем навозе взрастут другие народы с совершенно чуждой для русской России культурой, языком и верой.

Дмитрий Михайлович Коновалов, Ярославская область

Немцы сожгли деревню: история выжившего очевидца

История одной русской деревни, о которой не принято вспоминать…

ГРОДНО, 9 мая — Sputnik, Виктория Соловьева. «73 года прошло, а у меня каждый день перед глазами картина, как по деревне идут немецкие каратели, как сгоняют соседей в сараи, как доносятся женский и детский плач, выстрелы», — начинает свой рассказ Николай Журун из деревни Зиняки Щучинского района.

В конце войны немецкий карательный отряд у него на глазах сжег родное село вместе с жителями. 85-летний пенсионер — единственный живой свидетель, которому в тот день чудом удалось спастись из пылающей деревни. Накануне 9 Мая он рассказал корреспонденту Sputnik, как это было.

Каратели прибыли в середине ночи и окружили деревню

«До последнего момента никто ничего не знал», — мы сидим в кухоньке небольшого деревенского дома в Зиняках, которую в послевоенное время отстроили на месте сожженной деревни. Николай Иванович одно за другим восстанавливает события 22 января 1944 года. Тот день, когда он в последний раз видел маму, младшего брата и двух сестер, а также всех друзей и соседей.

Тогда Николаю было всего 12 лет. Признается, что сейчас, спустя 73 года, помнит все до мелочей, как будто это случилось вчера. Он вспоминает, что накануне ничто не предвещало беды, в деревне шла обычная для войны жизнь — смотрели за хозяйством, принимали на побывку жителей соседних деревень, которым немцы угрожали расправой.

«Зима была не суровая, снега было мало. Я в тот день на санках катался, нос разбил», — вспоминает Николай Иванович.

Правда, взрослые подозрительно перешептывались: почему всем соседним деревням приказали собрать фурманки (повозки) и ночью ехать в Новый двор — центральную деревню, в которой размещалась комендатура. А им, зиняковским, такое распоряжение не пришло.

Совет

Только на следующий день стало понятно, что повозки соседних сельчан были нужны, чтобы увозить добро и пожитки из домов жителей Зиняков. Но тогда об этом никто и не догадывался.

Карательный отряд численностью примерно 300 человек прибыл в середине ночи. На рассвете они стали окружать деревню. В те времена в Зиняках было 89 дворов, она занимала большую территорию. Ведь дома с хозпостройками стояли не так, как сейчас, вдоль дороги, а среди леса на расстоянии друг от друга.

Староста сказал: «Наверное, будут бить»

Как говорит Николай Иванович, часов в шесть утра он проснулся от непривычного шума возле дома — ехали запряженные в повозки лошади, слышалась иностранная речь. Скоро в их дом пришел солтыс (староста двух деревень), а с ним — кто-то из немецкого начальства. Староста ночью показывал немцам границы деревни, чтобы те смогли выставить сторожевых.

Мама тогда стала расспрашивать: «А что с нами будет?»

«Плохо. Наверное, будут бить», — ответил староста.

Он попросил позвать отца, приказал ему запрягать лошадь и везти на окраину деревни уставшего от долгой ходьбы немецкого начальника.

«Отец быстро оделся, ни с кем не попрощался и уехал. А мама сказала, чтобы мы (дети) не сидели дома».

© Sputnik Виктория Соловьева

Нины Филипповна, жена Николая Журуна

Две старшие сестры решили уйти из деревни. Николай видел, что на окраине их задержали сторожевые из окружения и отвели обратно домой. И тут он заметил, что немцы гонят людей в сторону одного из сараев. Там были и мужчины, и женщины, которые несли на руках маленьких детей.

Он тогда предложил младшему брату: «Мишка, давай во двор к соседу пойдем прятаться». А тот сказал, что от мамы никуда не пойдет, вернулся в дом. Николай Иванович делает долгую паузу, смахивает со щеки слезу и продолжает: «Я прыгнул через забор и побежал один. Больше я своих не видел».

Запомнился ему еще один эпизод. Когда он притаился под крышей соседнего дома, в него нагрянули каратели и стали выгонять людей. Одна из женщин была после операции на аппендицит, с трудом ходила, плакала и отказывалась вставать. Ее сначала оставили в доме, но чуть позже вернулись и выгнали силой. Лежа под крышей, наш герой слышал крики женщин, детский плач, выстрелы, едкий запах дыма.

А потом стали выгонять из сараев животных, забирать вещи и грузить их на прибывшие телеги. Мальчишка догадался: когда немцы заберут все добро из домов, то начнут жечь постройки. Он улучил удачный момент, выбрался из укрытия и стал убегать. На окраине деревни потерявшие бдительность сторожевые его все-таки заметили, стали стрелять, но Николаю удалось укрыться в лесу.

Людей жгли в четырех сараях

Причина жесткой расправы над Зиняками — подозрение, что в деревне прячутся партизаны. Каратели обыскали каждый дом, никого не нашли, но операцию все равно решили довести до конца. Об этом рассказал член президиума Щучинского районного совета ветеранов Михаил Майко, который в мирное время по воспоминаниям очевидцев и жителей соседних деревень восстановил хронологию тех событий.

Ближе к 10 часам утра всех жителей согнали в четыре сарая, закрыли и подожгли. Один из них стоял напротив нынешнего дома Николая Ивановича в том месте, где сейчас располагается братская могила и монумент, второй — метрах в 50 от него, еще два — на другом конце деревни.

© Sputnik Виктория Соловьева

На месте одного из сараев, в котором жгли людей, поставили монумент и стену памяти

Расправа была жестокой. Людей сгоняли в спешке. Многие даже не успели надеть теплый тулуп, кто-то шел босиком. Одну дряхлую бабушку оставили в доме, она сгорела, лежа на кровати.

https://www.youtube.com/watch?v=t4piykvUwlk

В одном из сараев мужчины выбили дверь, вырвались из огня, но их тут же расстреляли. Маленьких детей фашисты забросили в пламя. В тот день сгорело и погибло 419 человек, из них 68 детей, родившихся до войны и во время войны. Их имена неизвестны. В огне погибло более 60 жителей соседних деревень, в том числе и те, которые ожидали расправы над своими селениями.

© Sputnik Виктория Соловьева

На стене памяти можно найти имена и фамилии всех погибших в огне 22 января 1944 года

Местные жители потом вспоминали, как волки и другие лесные хищники таскали останки сожженных людей. Ведь похоронить их было некому. В послевоенное время всех погибших перезахоронили в одной братской могиле на месте одного из сараев. Их фамилии и имена увековечены на стене памяти, которая установлена возле братской могилы.

Выжили единицы, а дожил до 72 годовщины победы только один

Кроме Николая Журуна в тот день спасся его отец, который отвозил немцев и не вернулся домой. Сын и отец встретились в соседней деревне и до конца войны ютились у родственников и знакомых. Один односельчанин — 18-летний парень — избежал расправы, потому что ночевал у тети в километре от дома.

Еще один житель спасся случайно — когда на минуту вышел во двор, в дом нагрянули немцы. Увидев их через окно, мужчина не решился зайти. Жену и ребенка, который родился в этот день, каратели увели, а он остался. Несколько детей уцелели, потому что родители заранее спрятали их в приготовленный тайник.

Сейчас остался только один живой свидетель тех событий. Николай Иванович вспоминает о черном дне Зиняков каждый день, когда выглядывает из окна. Его дом стоит как раз напротив братской могилы и мемориала.

Что ели в русской деревне 100 лет назад (3 фото)

История одной русской деревни, о которой не принято вспоминать…

Сейчас очень много говорят о питании — правильном, здоровом, различных диетах. Что-то считается полезным, что-то вредным, но все равно съедобным. А вот как этот вопрос решался лет сто назад? Что тогда было принято на повседневном обеденном столе?

Состав крестьянской пищи определялся натуральным характером его хозяйства, покупные яства были редкостью. Она отличалась простотой, ещё её называли грубой, так как требовала минимум времени на приготовление.

Огромный объём работы по хозяйству не оставлял стряпухе времени на готовку разносолов и обыденная пища отличалась однообразием. Только в праздничные дни, когда у хозяйки было достаточно времени, на столе появлялись иные блюда.

Сельская женщина была консервативна в компонентах и приемах приготовления пищи.

Обратите внимание

Отсутствие кулинарных экспериментов тоже являлось одной из черт бытовой традиции. Селяне были не притязательны в еде, поэтому все рецепты для её разнообразия воспринимали как баловство.

Известная поговорка «Щи да каша – пища наша» верно отражала обыденное содержание еды жителей деревни. В Орловской губернии повседневную пищу как богатых так и бедных крестьян составляло «варево» (щи) или суп.

По скоромным дням эти кушанья приправлялись свиным салом или «затолокой» (внутренним свиным жиром), по постным дням – конопляным маслом. В Петровский пост орловские крестьяне ели «муру» или тюрю из хлеба, воды и масла.

Праздничная пища отличалась тем, что её лучше приправляли, то же самое «варево» готовили с мясом, кашу на молоке, а в самые торжественные дни жарили картофель с мясом. В большие храмовые праздники крестьяне варили студень, холодец из ног и потрохов.

Мясо не являлось постоянным компонентом крестьянского рациона. По наблюдениям Н.Бржевского, пища крестьян, в количественном и качественном отношении, не удовлетворяла основные потребности организма.

«Молоко, коровье масло, творог, мясо, – писал он, –все продукты, богатые белковыми веществами, появляются на крестьянском столе в исключительных случаях – на свадьбах, в престольные праздники.

Хроническое недоедание – обычное явление в крестьянской семье».

Другой редкостью на крестьянском столе был пшеничный хлеб. В «Статистическом очерке хозяйственного положения крестьян Орловской и Тульской губерний» (1902) М.

Кашкаров отмечал, что «пшеничная мука никогда не встречается в обиходе крестьянина, разве лишь в привозимых из города гостинцах, в виде булок. На все вопросы о культуре пшеницы не раз слышал в ответ поговорку: «Белый хлеб – для белого тела».

В начале ХХ века в сёлах Тамбовской губернии состав потребляемых хлебов распределялся следующим образом: мука ржаная – 81,2, мука пшеничная – 2,3, крупы – 16,3%.

Важно

Из круп, употребляемых в пищу в Тамбовской губернии, наиболее распространено было просо. Из неё варили кашу кулеш, когда в кашу добавляли свиное сало. Постные щи заправляли растительным маслом, а скоромные щи забеливали молоком или сметаной.

Основными овощами, употребляемыми в пищу, здесь являлись капуста и картофель. Морковь, свеклу и другие корнеплоды до революции в селе выращивали мало. Огурцы появились на огородах тамбовских крестьян лишь в советское время. Еще позже, в в 1930-е годы, на огородах стали выращивать помидоры.

Традиционно в деревнях культивировали и употребляли в пищу бобовые: горох, фасоль, чечевицу.

Повседневным напитком у крестьян была вода, в летнюю пору готовили квас. В конце XIX века в сёлах черноземного края чаепитие распространено не было, если чай и употребляли, то во время болезни, заваривая его в глиняном горшке в печи.

Обыкновенно порядок еды у крестьян был таков: утром, когда все вставали, то подкрепляются кто чем: хлебом с водой, печёным картофелем, вчерашними остатками. В 9-10 утра садились за стол и завтракали варевом и картошкой.

Часов в 12, но не позже 2 дня, все обедали, в полдник ели хлеб с солью. Ужинали в деревне часов в девять вечера, а зимой и раньше.

Полевые работы требовали значительных физических усилий и крестьяне, в меру возможностей, старались употреблять более калорийную пищу.

В условиях отсутствия в крестьянских семьях какого-либо значительного запаса продовольствия, каждый неурожай влёк за собой тяжкие последствия. В голодное время потребление продуктов сельской семьёй сокращалось до минимума. С целью физического выживания в селе резали скот, пускали в пищу семенной материал, распродавали инвентарь.

Совет

В голодное время крестьяне употребляли в пищу хлеб из гречихи, ячменя или ржаной муки с мякиной. К.Арсеньев после поездки в голодные сёла Моршанского уезда Тамбовской губернии (1892 год) так описывал свои впечатления в «Вестнике Европы»: «Во время голода семьи крестьян Сеничкина и Моргунова кормились щами из негодных листьев серой капусты, сильно приправленных солью.

Это вызывало ужасную жажду, дети выпивали массу воды, пухли и умирали».

Периодический голод выработал в русской деревне традицию выживания. Вот зарисовки этой голодной повседневности. «В селе Московское Воронежского уезда в голодные годы (1919-1921 годы) существующие пищевые запреты (не есть голубей, лошадей, зайцев) мало имели значение.

Местное население употребляло в пищу мало-мальское подходящее растение, подорожник, не гнушались варить суп из лошадины, ели «сорочину и варанятину». Горячие кушанья делали из картофеля, засыпали тёртой свёклой, поджаренной рожью, добавляли лебеду.

В голодные годы не ели хлеба без примесей, в качестве которых употребляли траву, лебеду, мякину, картофельную и свекольную ботву и другие суррогаты.

Но и в благополучные годы недоедание и несбалансированное питание были обыденным явлением. В начале ХХ века по Европейской России среди крестьянского населения на одного едока в день приходилось 4500 Ккал.

, причём 84,7% из них были растительного происхождения, в том числе 62,9% хлебных и только 15,3% калорий получали с пищей животного происхождения.

Для примера, потребление сахара сельскими жителями составляло менее фунта в месяц, а растительного масла – полфунта.

По данным корреспондента Этнографического бюро потребление мяса в конце XIX века бедной семьей составляло 20 фунтов, зажиточной – 1,5 пуда в год. В период 1921-1927 годов растительные продукты в рационе тамбовских крестьян составляли 90 – 95%. Потребление мяса было незначительным: от 10 до 20 фунтов в год.

А вот эта информация меня удивила. По сведениям А.Шингарева, в начале ХХ века бань в селе Моховатке имелось всего две на 36 семейств, а в соседнем Ново-Животинном — одна на 10 семейств. Большинство крестьян мылись раз-два в месяц в избе, в лотках или просто на соломе.

Обратите внимание

Традиция мытья в печи сохранялась в деревне вплоть до Великой Отечественной войны. Орловская крестьянка, жительница села Ильинское М.Семкина (1919 г.р.), вспоминала: «Раньше купались дома, из ведёрки, никакой бани не было. А старики в печку залезали. Мать выметет печь, соломку туда настелет, старики залезают, косточки греют».

Постоянные работы по хозяйству и в поле практически не оставляли крестьянкам времени для поддержания чистоты в домах. В лучшем случае раз в день из избы выметали сор. Полы в домах мыли не чаще 2-3 раз в год, обычно к престольному празднику, Пасхе и Рождеству. Пасха в деревне традиционно являлась праздником, к которому сельские жители приводили свое жилище в порядок.

О крестьянском рационе и гигиене пишет доктор исторических наук Владимир Безгин в статье «Традиции крестьянского быта конца XIX — начала XX веков (пища, жилище, одежда)» («Вестник Тамбовского государственного технического университета», №4, 2005).

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: