«эффект набокова». строгость и чудачества набокова на лекциях в америке

Читать онлайн Владимир Набоков: pro et contra страница 3. Большая и бесплатная библиотека

«эффект набокова». строгость и чудачества набокова на лекциях в америке

Еще есть категория «бессмертный», применяемая более к творениям, чем к их создателям, и лишь отчасти к их репутациям, с которыми мы ничего поделать не можем, которые прорастают сами, то есть действительно живут.

Так что бессмертие — это судьба, то есть продолжение той же самой жизни, но уже за гробом.

Незавершенная при жизни жизнь — бессмертна, и не оттого ли наши поэты предпочитали гибель, в которой мы, по традиции, виноватим общество?

…(Самому Набокову, обносимому то Нобелевской премией, то какой-нибудь почетной мантией, то каким-нибудь еще «бессмертным» членством и чванством, ничего не оставалось, как пренебрегать подобными дефинициями, быть выше «этого» и, сетуя на непереводимость русского слова «пошлость», презирать Фрейда с его «венской делегацией», похождения тихих донцев и Доктора Мертваго, социальных популяризаторов типа Оруэлла, или предпочитать стихи Бунина его прозе и назначать Ходасевича первым поэтом XX века, или призывать в наследники смельчака, который простым молотком трахнет по гипсовым головам Томаса Манна, Горького и Бальзака, и т. д. и т. п., что само по себе, по системе тестов кого-нибудь из «членов делегации», свидетельствовало бы о подавленном небезразличии к понятию славы, то есть некоторой ревности к пошлейшим дефинициям места в литературе.

Обратите внимание

Сам Набоков был не чужд… чего стоит желчная меткость его определений: «парчовая проза» (Бунин), «лампочка, горящая днем» (Достоевский) или даже Гоголь («нос и желудок»), — не чужд, расставляя ученические отметки русской классике (тайная слабость наедине с Верой Евсеевной): то одному четверку с плюсом, то другому пятерку с минусом… и вдруг Тургенев обходит Толстого. И своим фанатам-набоковистам, зарождающемуся набоковедению, выставляет он пятерки и четверки независимо от заверений в преданности и любви.)

Мне здесь хочется заявить, что Набоков, несмотря на ту нишу, в которую его засунут потомки, есть самый бессмертный писатель, бессмертный именно в категориях жизни, потому что бессмертие — его основная тема. И никому не известно, как оно ему воздаст за столь истовое себе служение.

Набоков — певец не жизни или смерти, и не жизни и смерти, и не жизни в смерти, и не смерти в жизни, а именно бес-смертия он певец.

(Слово «бес» попуталось… пожалуй, оно тут ни при чем… скорее попутал бес «красного словца»… «красное» нам западло, и мы в эту сторону не пойдем… так что без-смертие.)

Без-смертие как состояние жизни.

Без-смертны именно весенние цветы, бабочки-однодневки и девочки лет двенадцати.

Бессмертен комариный укус. Он обессмертен крестиком, продавленным ногтем на лодыжке возлюбленной («Весна в Фиальте»).

Бессмертны потерянные ключи, когда ты стоишь на пороге первого любовного свидания («Дар»).

Бессмертен апельсин в руке матери («The Real Life of Sebastian Knight»).

Бессмертна неразбившаяся крюшонница («Pnin»).

Бессмертна глуховатость мужа Лолиты.

Бессмертна ошибка, случай, опознание, отсутствие, утрата, незнание — невстреча.

Бессмертна сама смерть.

Бессмертно все то, что уловлено взглядом и слухом и запечатлено.

Набоков изловил бесконечное количество бабочек, но и бессмертие его детали есть та же самая бабочка, но уже человеческого бытия.

Чтобы обессмертить реальную бабочку, ее надо поймать, заморить, препарировать, классифицировать (дать ей имя), поместить в прозрачный саркофаг для обозрения.

Требуется не помять, не повредить пыльцу крылышек…

Чтобы отловить деталь живой жизни, требуется ничего не повредить.

Деталь нельзя удалить из жизни. Нельзя и пригвоздить к бумаге.

Для того, чтобы постичь тот эффект Набокова, которым бесхитростно восхищаются его читатели, стоит задуматься, зачем он был так жесток с бабочками и как претворял опыт в метод. (Член «венской делегации» подсказывает мне словечко «сублимация», и я опять недослышиваю, как муж Лолиты: ась?)

Важно

Есть много суждений о неверии и чуть ли не атеизме Набокова, которые можно многообразно иллюстрировать из его собственных сочинений всяческими шпильками в адрес церковников. И тут я предамся в очередной раз своим мемуарам о Владимире Владимировиче…

В романе «Подвиг» (в который раз признаюсь, что моем любимом из русских его романов) я набрел на страничку с таким открытым признанием в Вере, что она одна легко опровергала все его прочие высказывания на ее счет или, скорее, ставила их на подобающее место. Желая тут же процитировать это место, я его тут же не нашел. Как сквозь страницу провалилось… Будто он и не написал его, а нашептал.

(Вот и сейчас — я пишу это в Петербурге — среди многочисленных постсоветских изданий В. В. не нашлось ни одного с «Подвигом». Так что опять странички той нет. А я-то хотел ее здесь как раз процитировать…)

Но один раз мне эта страничка все-таки открылась…

И опять начну вспять, с начала…

В 1991 году, как раз перед пресловутым путчем, я подыскивал для семьи дачу под Петербургом (тогда еще Ленинградом), желательно в районе Токсово, родного для меня места. Нас преследовала неудача.

Отчаявшись, направились мы в противоположную сторону по случайному адресу, сорванному со столба ручкой нашей двенадцатилетней (sic!) племянницы. Гатчина… Сиверская… Что-то мне все это напоминало.

В Гатчине — дворец и памятник Павлу — оба хороши, и оба оказались на месте; в Сиверской… два воспоминания нависли надо мной, то есть я не мог вспомнить. И оба наметились из одной точки — сочинения Ивана Петровича Белкина «Станционный смотритель».

Трактир «У Самсона Вырина», перереставрированная до неправды валютная штучка, означил для меня поворот налево, и прямо передо мной, слева от шоссе, за мостиком, на холмике, открылось… некое равнодушие опять залило мне глаза, и я не посмотрел: мол, как раз поворачивать, надо за дорогой следить, и машина ГАИ как раз сторожит на пути взгляда. Не увидел.

(А невозможно было не увидеть! Свято место пусто не бывает, зато меня в нем нет. Есть у меня такой подсознательный оберег: ни разу в квартире на Мойке, ни разу в Михайловском, вот и в Рождествено — ни разу… а именно оно нависало над инспектором ГАИ, зарифмовавшим себя с Самсоном Выриным!)

Зато как повернул, шлагбаум миновал, железнодорожные пути перековылял, к мосту через Оредеж подъехал, уже в Сиверской, — смотрю: заводь с отвесным красным обрывом и сосны поверху — видел я этот пейзаж, знаю его! Хотя ни разу в Сиверской не бывал. Во сне видел. А откуда сон? Вспомнил (со слов мамы): перед войной мы тут дачу снимали… Так вот откуда этот берег! Через полвека судьба вернула меня на то же место, может, и в тот же дом, он ровно моего возраста оказался… Купил я его.

В прошлом году я побывал в раю. Рай размещался в Чивителла Раниери, крепком, замечательно отреставрированном (со всеми удобствами) замке XIV века недалеко от городка Перуджа в Умбрии. Здесь меня настигла ужасная русская весть, что в Рождествено сгорела дотла усадьба Набокова.

Совет

Значит, четыре года уже я помещичествовал в двух шагах, да так и не сподобился… Два века благополучно простояла, дожидаясь хозяев, пережила Советскую власть, в Набоковском фонде уже поговаривали о необходимости реституции, ибо Дмитрий Владимирович, сын и наследник, обещал тут же передать все в дар фонду в случае вступления в законные права… Нате вам! то есть вот те на! Не побывал.

Из «рая» я переехал в Сиверскую. Тем более не собирался я разрывать сердце на пепелище… Но приехали немцы снимать телесюжет о Набокове, накрыли меня в моей письменной баньке.

Пробовал я им изнутри баньки все про Владимира Владимировича рассказать, приблизительно в сторону его усадьбы в подслеповатое окошко указывая, — не прошел номер: им не символика — им вещь дай пощупать… и «Подвиг» на этот раз оказался под рукой, да страничка сокровенная опять не нашлась…

И повлекся я за ними на пепелище, которое и впрямь от дачки моей было в двух шагах.

Выбрались на шоссе и только повернули налево, как тут же мост через Оредеж, и «Другие берега» отворились сами ровно на том месте, где этот именно проезд и описан, и не успел я сравнить открывшийся вид с описанием, как и усадьба открылась. С трепетом и опаской бродил я по обгоревшим балкам, как канатоходец, и камера преследовала меня.

Здесь подобрал я щедрый набоковский дар: прямо посреди пустого холла, прямо возле ноги… обгоревший томик Пушкина юбилейного года издания, ровесник Владимира Владимировича, так что мальчиком, здесь, вполне мог он его читать.

И как музейщики, тщательно обшарившие пепелище, не подобрали именно его! Томик обгорел и стал овальным, в середине сохранился текст, окруженный изящным пепельным рюшем, как крылышко бабочки-траурницы.

И здесь, в сквозящем на все четыре стороны света обгорелом каркасе, цепляясь за столбы и стропила, открылся в одну сторону — тот самый мой довоенный пейзаж с красным обрывом, а в другую — храм Божий на соседнем холме. И, глядя на него, раскрыл я наконец «Подвиг» ровно в том, каком надо было, месте…

Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с. Лекции по зарубежной флобер, джойс, Под общей редакцией Владимира Харитонов а

«эффект набокова». строгость и чудачества набокова на лекциях в америке

Андрей Битов
ПРЕДИСЛОВИЕВладимир Владимирович Набоков родился в году в Санкт-Петербурге в один день с Шекспиром.

Семья его — и аристократическая, и богатая — носила фамилию, которая, возможно, происходит оттого же арабского корня, что и слово набоб, и появилась наРуси в XIV веке с татарским князьком Набок-мурзой.С XVIII века Набоковы отличались на военном и государственном поприщах.

Дед нашего автора, ДмитрийНиколаевич, был министром юстиции при Александре и Александре III; его сын Владимир Дмитриевич отказался от многообещающей придворной карьеры ради того, чтобы в качестве политика и журналиста принять участие в безнадежной борьбе за конституционную демократию в России.

Воинственный и отважный либерал, в 1908 году просидевший три месяца в тюрьме, он жил, не мучаясь предчувствиями, на широкую ногу и держал два дома городской, в фешенебельном районе, на Морской, построенный его отцом,и загородное имение в Выре, которое принесла ему в качестве приданого жена, происходившая из семьи сибирских золотопромышленников Рукавишниковых.Первому оставшемуся в живых ребенку, Владимиру,по свидетельству младших детей, досталось особенно много родительского внимания и любви. Он был не полетам развит, энергичен, в раннем детстве часто болел,

но со временем окреп. Друг дома вспоминал потом

«тонкого, стройного мальчика, с выразительным подвижным лицом и умными пытливыми глазами, сверкавшими насмешливыми искорками
10 ДЖОНВ. Д. Набоков был изрядный англоман детей учили и английскому, и французскому. Его сын в своей мемуарной книге Память, говори утверждает Яна- учился читать по-английски раньше, чем по-русски»; он вспоминает череду английских бонн и гувернанток и«бесконечную череду удобных, добротных изделий, которые текли к нам из Английского Магазина на Невском. Тут были и кексы, и нюхательные соли, и покерные карты. ив цветную полоску спортивные фланелевые пиджаки. и белые как тальк, с девственным пушком, теннисные мячи Из авторов, о которых идет речь в этом томе, первым его знакомцем стал,вероятно, Диккенс. Мой отец был знатоком Диккенса и одно время читал нам, детям, вслух большие куски изДиккенса, — писал он спустя сорок лет Эдмунду Уил- сону. — Может быть, это чтение вслух «Больших надежд дождливыми вечерами, за городом. когда мне было лет двенадцать или тринадцать, отбило у меня охоту перечитывать его в дальнейшем. Именно Уил- сон порекомендовал ему в 1950 году Холодный дом».О своем детском чтении Набоков вспоминал винтер- вью, опубликованном в журнале Плейбой. В возрасте между десятью и пятнадцатью годами в Санкт-Петер- бурге я прочел, наверное, больше прозы и поэзии — на английском, русском и французском, — чем за любой другой пятилетний период жизни. Особенно я увлекалсяУэллсом, По, Браунингом, Китсом, Флобером, Верле- ном, Рембо, Чеховым, Толстыми Александром Блоком.На другом уровне моими героями были Скарлет Пим- пернел, Филеас и Шерлок Холмс». Может быть,этим другим уровнем и объясняется увлекательная лекция о таком поздневикторианском, запеленутом в туманы образчике готики, как стивенсоновская история о Джекиле и Хайде, несколько неожиданно включеннаяНабоковым в курс европейской классики.Французская гувернантка, толстая Mademoiselle, подробно описанная в мемуарах, поселилась у Набоковых,Обратите внимание

когда Владимиру было шесть лети хотя Госпожа Здесь и далее цитаты из кн Набоков В.В.

Другие берега. — М.:

ПРЕДИСЛОВИЕ 11
Бовари» отсутствует в списке романов, которые она читала вслух своим подопечным (Ее изящный голос тек да тек, никогда не ослабевая, без единой заминки всех этих «Les Malheurs Sophie», «Les PetitesFilles Modeles», «Les Vacances»»1, — книга, безусловно,имелась в семейной библиотеке. После бессмысленного убийства В. Д.

Набокова на берлинской сцене в году его однокашник, с которым он когда-то совершил велосипедное путешествие по Шварцвальду,прислал моей овдовевшей матери томик «Госпожи Бо- вари, бывший при отце в то время, с надписью на форзаце его рукой «Непревзойденный перл французской литературы» — суждение это по-прежнему в силе».

В книге Память, говори Набоков рассказывает о том,как читал запоем Майн Рида, ирландца, сочинителя вестернов, и утверждает, что лорнет в руке одной из его мучимых героинь я впоследствии нашел у Эммы Бова- ри, а потом его держала Анна Каренина, от которой он перешел к Даме с собачкой и был ею потерянна ялтинском молу.

В каком возрасте он впервые приник к флоберову классическому исследованию адюльтера?Можно предположить, что весьма рано Войну и мир»он прочел в одиннадцать лет в Берлине, на оттоманке,в обставленной тяжеловесным рококо квартире на При- ватштрассе, глядевшей окнами на темный, сырой сад с лиственницами и гномами, которые остались в книге навсегда, как старая открытка».

Тогда же, в одиннадцать лет, Владимир, прежде обучавшийся только дома, был записан в сравнительно передовое Тенишевское училище, где его обвиняли в нежелании «приобщиться к среде, в надменном щегольстве французскими и английскими выражениями(которые попадали в мои русские сочинения только потому, что я валял первое, что приходило на язык, в категорическом отказе пользоваться отвратительно мокрым полотенцем и общим розовым мылом в умывальной. ив том, что при драках я пользовался по-английски наружными костяшками кулака, а не нижней его стороной. Другой воспитанник Тенишев- ского училища, Осип Мандельштам, называл тамошних «Сонины проказы, Примерные девочки, Каникулы (фр.).

Примеч. В. Н. в книге Другие берега12 ДЖОН АПДАЙКучеников маленькими аскетами, монахами в детском своем монастыре. В изучении литературы упор делался на средневековую Русь — византийское влияние, летописи затем, углубленно, Пушкин и далее — Гоголь,Лермонтов, Фет, Тургенев. Толстой и Достоевский в программу не входили. Но по крайней мере один учитель на юного Набокова повлиял Владимир Гиппиус,«тайный автор замечательных стихов в шестнадцать лет Набоков напечатал книгу стихов, и Гиппиус принес как-то экземпляр моего сборничка в класс и подробно его разнес при всеобщем, или почти всеобщем смехе.Был он большой хищник, этот рыжебородый огненныйШкольное образование Набокова завершилось как раз тогда, когда рухнул его мир. В 1919 году его семья эмигрировала. Условились, что братия поедем в

Кембридж, на стипендию, выделенную, скорее, в компенсацию за политические невзгоды, нежели за интеллектуальные достоинства. Он изучал русскую и французскую литературу, продолжая начатое в играл в футбол, писал стихи, ухаживал за юными дамами и ни разу не посетил университетскую библиотеку. Среди отрывочных воспоминаний об университетских годах есть одно о том, как в мою комнату П. Мс экземпляром «Улисса», только что контрабандой доставленным из Парижа. В интервью для журнала «Пэрис ревю Набоков называет этого однокашника — Питер Мрозовски — и признается, что прочел книгу лишь пятнадцать лет спустя, с необыкновенным удовольствием. В середине тридцатых годов,

в Париже, он несколько раз встречался с Джойсом.А однажды Джойс присутствовал на его выступлении.

Набоков подменял внезапно заболевшего венгерского романиста перед молчаливой и разношерстной аудиторией Источником незабываемого утешения был видДжойса, который сидел, скрестив руки и блестя очками,в окружении венгерской футбольной команды.

Важно

Еще одна невыразительная встреча произошла в 1938 году,когда они обедали сих общими приятелями Полом иЛюси Леон; из беседы Набокову не запомнилось ничего,

а его жена Вера вспоминала, что «Джойс спросил, из чего составляется русский «меди все давали ему

ПРЕДИСЛОВИЕ разные ответы. Набоков относился холодно к такого рода светским встречам писателей, и несколько раньше,в одном из писем Вере, рассказало легендарной, единственной и бесплодной встрече Джойса с Прустом.

Когда Набоков впервые прочел Пруста? Английский романист Генри Грин в своих мемуарах Собираю чемодан писал об Оксфорде начала двадцатых годов:«Всякий, кто претендовал на интерес к хорошей литературе и знал французский, знал назубок Пруста».

Кембридж вряд ли в этом смысле отличался, хотя в студенческие годы Набоков был одержим русскостью:«Страх забыть или засорить единственное, что я успел выцарапать, довольно, впрочем, сильными когтями, изРоссии, стал прямо болезнью.

Во всяком случаев первом опубликованном интервью, которое он дал корреспонденту рижской газеты, Набоков, отрицая какое бы тони было немецкое влияние на свое творчество в берлинский период, заявляет Правильнее было бы говорить о французском влиянии я обожаю Флобера иПруста».

Прожив в Берлине больше пятнадцати лет, Набоков таки не научился — по его собственным высоким меркам — немецкому языку. Я с трудом говорю и читаю по-немецки», — сказал он рижскому корреспонденту.

Тридцатью годами позже, в первом записанном на пленку интервью для Баварского радио,Набоков остановился на этом подробнее По приезде в Берлин я стал панически бояться, что, научившись бегло говорить по-немецки, я как-то испорчу этим мой драгоценный слой русского.

Задача лингвистического ограждения облегчалась тем, что я жил в замкнутом эмигрантском кругу русских друзей и читал исключительно русские газеты, журналы и книги. Мои вылазки в туземную речь ограничивались обменом любезностями с очередными домовладельцами или домовладелицами и рутинными диалогами в магазинах Schinken1. Теперь я сожалею, что так мало преуспел в языке, — сожалею с культурной точки зрения».

Тем не менее с немецкими энтомологическими трудами он был знаком еще в детстве, а его первым литературным успехом был перевод песен Гейне, сделанный в Мне нужно ветчины (нем

14 ДЖОН АПДАЙККрыму для концертного исполнения. Немецкий знала его жена, и позже с ее помощью он проверял переводы своих книг на этот языка для своих лекций о Превращении отважился подправлять английский переводУиллы и Эдвина Мюир. Нет причины сомневаться в том, что до 1935 года, когда было написано Приглашение на казнь, Набоков действительно не читал Кафку,как он утверждает в предисловии к этому довольно кафкианскому роману. В 1969 году он уточнил вин- тервью для Би-би-си: Яне знаю немецкого и поэтому смог прочесть Кафку лишь в тридцатых годах,когда в «La nouvelle revue появилась его «LaMetamorphose»1». Через два года он сказал корреспонденту Баварского радио Я читал Гете и Кафку regard2 — также, как Гомера и Горация».Автор, с рассказа о творчестве которого начинаются эти лекции, был последним, кого Набоков включил в свой курс. Историю эту можно подробно проследить переписке Набокова и Уилсона3. 17 апреля 1950 годаНабоков пишет Уилсону из Корнеллского университета,где недавно получил должность преподавателя В будущем году я веду курс под названием «Европейская проза» (XIX и XX вв.). Кого из английских писателей(романы и рассказы) Вы бы мне посоветовали Мне нужны по крайней мере два отвечает незамедлительно Насчет английских романистов намой взгляд, два безусловно лучшие (исключая Джойса, как ирландца) — Диккенс и Джейн Остен. Попробуйте перечитать, если не перечитывали, позднего Диккен- са — «Холодный дом» и «Крошку Доррит». ДжейнОстен стоит прочесть всю — даже незавершенные романы у нее замечательны. 5 мая Набоков пишет опять:«Спасибо за советы насчет моего курса прозы. Яне люблю Джейн и предубежден против писательниц. Это другой класс. Никогда ничего не находил в «Гордости и предубеждении. Вместо Джейн О. я возьму Стивенсо- на. Уилсон возражает Вы ошибаетесь относительноДжейн Остен. Мне кажется, Вам стоит прочесть «Мэнс- филд-парк»… Она, намой взгляд, — один из полудю- Превращение Параллельно с переводом (фр См The Letters. Harper and Row, 1978.ПРЕДИСЛОВИЕ 15жины величайших английских писателей (остальные это Шекспир, Мильтон, Свифт, и Диккенс). Сти- венсон — второразрядный. Не понимаю, почему вы им так восхищаетесь, хотя несколько хороших рассказов он написал. Набоков, вопреки обыкновению, капитулировали мая написал Яна середине «Холодного дома» — продвигаюсь медленно, потому что делаю много заметок для обсуждения на уроках. Отличная вещь. Приобрели думаю тоже включить его в курс. Спасибо за чрезвычайно полезные предложения. Через шесть месяцев он не без ликования сообщал Уилсону: Хочу отчитаться за полсеместра в связи с двумя книгами, которые Вы порекомендовали мне для занятий. Для Мэнсфилд-парка» я велел им прочесть произведения, упоминаемые персонажами, две первые песни из «Песни последнего менестреля»,»Задачу» Купера, отрывки из «Генриха из «Праздного» Джонсона, Брауна «Обращение к табаку» (подражание Попу, «Сентиментальное путешествие» Стерна(весь кусок с дверями без ключа и скворец) и, конечно,»Обеты любви» в неподражаемом переводе миссис Инч- (умора. Кажется, я получил больше удовольствия, чем мои студенты».В первые берлинские годы Набоков зарабатывал на жизнь частными уроками, преподавая пять весьма несхожих дисциплин английский и французский языки,бокс, теннис и стихосложение. Позже публичные чтения в Берлине и других центрах эмиграции, таких, какПрага, Париж и Брюссель, приносили ему больше денег,Совет

чем продажа его русских Так что, несмотря на отсутствие ученой степени, он был отчасти подготовлен Песнь последнего менестреля — поэма Вальтера Скотта

(1771-1832). Задача — поэма английского поэта Уильяма Купера«Генрих — пьеса Шекспира.«Праздный» — серия эссе английского критика, лексикографа и поэта Сэмюэла Джонсона (1709—1784) в Еженедельной газете за гг.«Обращение к табаку английского поэта Хокинса Брауна содержит подражание разным поэтам, в том числе Александру Попу«Обеты любви — английская версия пьесы немецкого драматурга Августа Побочный сын. Наибольшей популярностью пользовался перевод, сделанный писательницей ЭлизабетИнчболд (1753-1831).16 ДЖОН АПДАЙКк роли лектора, когда перебрался в 1940 году в Америку,и вплоть до выхода «Лолиты» преподавание было основным источником его дохода. Первый цикл лекций,разнохарактерных по тематике, — «Неприукрашенные факты о читателях, Век изгнания, Странная судьба русской литературы и т. дон прочел в 1941 году вУэлсли-колледже; одна из них, Искусство литературы и здравый смысл, включена в этот том. До 1948 года он жил в Кембридже (Крейги-Серкл, 8 — самый долговременный из его адресов, до гостиницы Палас вМонтрё, которая стала в 1961 году его последним приютом) и совмещал две академические должности:преподавателя в Уэлсли-колледже и научного сотрудни- ка-энтомолога в Гарвардском музее сравнительной зоологии. В те годы он работал неимоверно много и дважды попадал в больницу. Помимо внедрения элементов русской грамматики в умы юных учениц и размышлений над миниатюрными структурами гениталий бабочек, он складывался как американский писатель, опубликовав один за другим два романа (первый был написан по-анг- лийски в Париже, эксцентричную и остроумную книгу о Гоголе, полные изобретательности и энергии рассказы воспоминания в журналах Атлантики «Нью-Иоркер». Среди все умножающихся поклонников его англоязычного творчества был Моррис Бишоп,виртуозный поэт в легком жанре и глава романского отделения Корнеллского университета он предпринял успешную кампанию по переводу Набокова из Уэлсли,где его работа была и ненадежна, и плохо оплачиваема.Как явствует из воспоминаний Бишопа1, Набоков был назначен доцентом кафедры славистики и сперва читал промежуточный курс русской литературы и спецкурс повышенной сложности — обычно по Пушкину или по модернистским течениям в русской литературе. Поскольку его русские группы неизбежно были малы, а то и невидимы, ему дали английский курс мастеров европейской прозы. Сам Набоков вспоминал, что курс«Литературы среди студентов именовался«Похаблит.», каковое прозвище досталось ему по наследству от предшественника, грустного, мягкого № 17, Winter 1970» — специальный выпуск, посвященный семидесятилетию В.Н.ПРЕДИСЛОВИЕ крепко пившего человека, которого больше интересовала половая жизнь авторов, чем их книги».Бывший слушатель его курса Росс Уэтстион напечатал в том же выпуске «Трикуотерли» теплые воспоминания о Набокове-лекторе. «Caress the details» Ласкайте детали, — возглашал Набоков с раскатистым

«г», ив голосе его звучала шершавая ласка кошачьего языка, — божественные детали Лектор настаивал на исправлениях в каждом переводе, чертил на доске забавную диаграмму и шутливо умолял студентов перерисовать ее в точности, как у меня. Из-за его акцента половина студентов писали вместо

«эпиграмматический». Уэтстион заключает «Набоков был замечательным учителем не потому, что хорошо преподавал предмета потому что воплощал собой и пробуждал в учениках глубокую любовь к предмету».Еще один одолевший Литературу вспоминал,что Набоков начинал семестр словами Места пронумерованы. Прошу вас выбрать себе место и держаться его, потому что я хочу увязать ваши лица с вашими фамилиями. Все довольны своими местами Хорошо.Не разговаривать, не курить, не вязать, не читать газет,не спать и, ради Бога, записывайте. Перед экзаменом он говорил Одна ясная голова, одна голубая тетрадь,думайте, пишите, не спешите и сокращайте очевидные имена, например госпожа Бовари. Не приправляйте невежество красноречием. Без медицинской справки посещение туалета воспрещается. Лекции его были электризующими, полными евангелического энтузиазма. Моя жена, прослушавшая последние курсы Набоко- в а — в весеннем и осеннем семестрах 1958 года, перед тем как, внезапно разбогатев на «Лолите», он взял отпуск, из которого уже не вернулся, — настолько попала под его обаяние, что на одну из лекций пошла с высокой температурой, а оттуда прямиком угодила в больницу. Я чувствовала, что он может научить меня читать. Верила, что он даст мне что-то такое, чего мне хватит на всю жизнь, — так оно и случилось. До сих пор она не может всерьез воспринимать Томаса Манна и ни на йоту не отступила от догмы, усвоенной на«Литературе

Стиль и структура — это сущность книги большие идеи — дребедень

Читать онлайн «Лекции по зарубежной литературе» автора Набоков Владимир Владимирович — RuLit — Страница 1

«эффект набокова». строгость и чудачества набокова на лекциях в америке

Музыка чтения (Андрей Битов)

Есть у Набокова рассказ, не вспомню точно какой, где герой, со всякими оговорками, что ничего не смыслит в музыке, заходит в чей-то дом или салон (возможно, это связано с его лирическим переживанием) и попадает случайно на некий квартет или трио и вынужден ради приличия выстоять и выслушать до конца. И вот, описывая, как он ничего не слышит и не понимает, Набоков достигает такого эффекта, что я как читатель не только услышал, что они играют, но и каждый инструмент в отдельности.

Типичный эффект Набокова: создать атмосферу непосвященности для того, чтобы выявить высокую точность действительности. Отрицая то Бога, то музыку, он только о них и повествует.

Так прозаик — прежде всего композитор. Ибо и композитор — это не только и не столько человек с абсолютным музыкальным слухом, имеющий мелодический талант, сколько архитектор, правильно сочетающий гармонию частей для построения целого.

Набоков приписал своему герою свои собственные неоднократно им более частно высказанные признания в неспособности к восприятию музыки, являясь именно великим композитором (кстати, гроссмейстерскую квалификацию он имел как шахматный композитор).

Очевидна мысль, что партитура, на которой записан музыкальный текст, сама по себе не звучит, без исполнения она всего лишь бумага, хотя именно в голове композитора, испещрившего листы, эта музыка впервые прозвучала.

То же — книга. Полкило бумаги. Автор — писатель — композитор — не может выступить ее читателем. Без натяжки, читатель в литературе играет ту же роль, что и исполнитель в музыке, с той принципиальной разницей, что это не соборное действие (оркестр — публика), а индивидуальное исполнение наедине с самим собой, то есть понимание.

Сочтем это положение читателя привилегией: Рихтер для вас одного не сыграет. Как правило, читатель не умеет потом донести свой восторг до собеседника (критики не в счет). Есть плохая музыка и слабые исполнители, как есть слабая литература и бездарные читатели. Всеобщая грамотность тому не помеха. Если бы все умели читать ноты, представляете, какая бы царила в мире какофония!

Обратите внимание

Доказав миру, что он великий композитор в литературе, он оказался и величайшим исполнителем литературы, присоединив ее таким образом к своему творчеству. (Сочетание композитор — исполнитель, и в музыке являющееся достаточно редким: либо-либо…)

Можно было бы лишь помечтать о таком учебнике, который бы учил человека читать в этом заветном, музыкальном, смысле слова.

Такой учебник перед вами.

Именно в лекциях об иностранной литературе сказалось выше всего это редкое искусство чтения. В «Лекциях по русской литературе» Набоков — все же сам часть ее: учит, преподает, размышляет, внушает, как правило, невразумленному иностранцу.

Он имеет всегда в виду все тело русской литературы, рассуждая о той или иной ее прекрасной части. Иностранную же литературу в этой вот книге он подает как читательское исполнение отдельных излюбленных им шедевров.

Разница, возможно, та же, как между сольной партией в оркестре и сольным концертом маэстро.

Прочитав эти лекции, мне так захотелось перечитать «Дон-Кихота»!

А также взять и прочесть (уже по нотам Набокова) отчего-то пропущенных Джейн Остен и Стивенсона.

Может, я их пропустил, потому что не умел читать?..

22 сентября 1998 г.

Андрей Битов

Предисловие (Джон Апдайк)

Владимир Владимирович Набоков родился в 1899 году в Санкт-Петербурге в один день с Шекспиром. Семья его — и аристократическая, и богатая — носила фамилию, которая, возможно, происходит от того же арабского корня, что и слово «набоб», и появилась на Руси в XIV веке с татарским князьком Набок-мурзой.

С XVIII века Набоковы отличались на военном и государственном поприщах.

Дед нашего автора, Дмитрий Николаевич, был министром юстиции при Александре II и Александре III; его сын Владимир Дмитриевич отказался от многообещающей придворной карьеры ради того, чтобы в качестве политика и журналиста принять участие в безнадежной борьбе за конституционную демократию в России.

Важно

Воинственный и отважный либерал, в 1908 году просидевший три месяца в тюрьме, он жил, не мучаясь предчувствиями, на широкую ногу и держал два дома: городской, в фешенебельном районе, на Морской, построенный его отцом, и загородное имение в Выре, которое принесла ему в качестве приданого жена, происходившая из семьи сибирских золотопромышленников Рукавишниковых. Первому оставшемуся в живых ребенку, Владимиру, по свидетельству младших детей, досталось особенно много родительского внимания и любви. Он был не по летам развит, энергичен, в раннем детстве часто болел, но со временем окреп. Друг дома вспоминал потом «тонкого, стройного мальчика, с выразительным подвижным лицом и умными пытливыми глазами, сверкавшими насмешливыми искорками».

Владимир Набоков: очерк жизни и творчества (стр. 3 из 3)

«эффект набокова». строгость и чудачества набокова на лекциях в америке

… “Лолита” — книга о любви, а не о сексе.

Каждая ее страница апеллирует к эротическому чувству, рисует недвусмысленно эротическое действие или проявление, и при всем том эта книга — не о сексе», — так охарактеризовал набоковский роман один из рецензентов, Л. Триллинг («Последний любовник (“Лолита” Владимира Набокова) // Классик без ретуши: Литературный мир о творчестве Владимира Набокова. М., 2000. С. 284).

Девочка-подросток Лолита олицетворяет в романе искусительное, демоническое начало. Она соотнесена с демоническим женским существом иудейских преданий — демоном Лилит, первой женой Адама. Напоминает Лолита и искусительницу Еву (мотив «яблочной сладости» в романе).

Но одновременно образ Лолиты ассоциируется с детской чистотой и невинностью, с раем, искомым, но так и не обретенным Гумбертом Гумбертом. Набоков выстраивает звуковую ассоциацию: «Лолита» — «лилии» (цветы, символизирующие в Библии эротическую страсть, красоту и вместе с тем чистоту).

Страсть главного героя — это попытка воскресить его детскую любовь, девочку по имени Анабеллу Ли, на которую похожа Лолита. Это желание преодолеть, обратить вспять время. Гумберт Гумберт воспринимает мир эстетически, отводя себе в нем роль Режиссера и Автора.

Но его страсть к Лолите убивает в ней невинное, детское начало, и победа оборачивается поражением. Зловещий двойник главного героя, его соперник, в котором воплощено исключительно темное начало, — режиссер Клэр Куильти, соблазняющий Лолиту.

(Имя символично: «Клэр» — по-французски «ясный», «светлый», что иронически соответствует развратнику Куильти; «Куильти» ассоциируется с англ. «guilty» — «виновный»). Гротескно изображенное убийство Куильти Гумбертом Гумбертом знаменует крушение романтической по своим истокам веры главного героя в очарование детства и в возможность возвращения в прошлое.

Создавая «Лолиту», Набоков прибегнул к приему, характерному для постмодернистской литературы: в тексте романа содержится зашифрованный, потаенный глубокий смысл.

Литературно не подготовленный, «массовый» читатель должен воспринять «Лолиту» как полупорнографическое произведение о похождениях сексуального извращенца, в то время как тонкий и подготовленный читатель воспримет роман как символический текст, как своеобразную философскую притчу.

Совет

Наиболее изощренным примером постмодернистской игры, построенной на столкновении разных точек зрения и интерпретаций, на двусмысленности отношений между правдой и вымыслом, является роман «Бледное пламя».

Роман состоит из автобиографической поэмы американского профессора литературы Джона Шейда и комментариев к ней, автор которых именует себя его коллегой профессором Джоном Кинботом, в прошлом — королем страны Земблы на севере Европы. Реальность обоих персонажей полуиллюзорна: текст романа позволяет предположить, что Шейд (англ.

«Shade» — «тень») — не реальный человек, а порождение воображения Кинбота; но роман свидетельствует и об обратном — о том, что комментатор Кинбот мог быть придуман Шейдом. Не исключена и третья интерпретация: и Шейд, и Кинбот одинаково реальны.

В поле игры, построенной на размывании границ между вымыслом и действительностью, втягивается и автор, Владимир Набоков: Кинбот заявляет, что однажды еще может предстать перед публикой в образе профессора славистики из России, в котором угадывается сходство с самим Набоковым.

Шейд и Кинбот кажутся совсем не похожими друг на друга. Шейд — создатель поэмы о себе, о смерти дочери Гэзель и о тайнах бытия; Кинбот, самолюбивый безумец, не чуждый пошлого самодовольства; он одержим маниакальной идеей, что Шейд зашифровал в поэме рассказ о его родной Зембле и о нем, бывшем короле Карле Возлюбленном.

(Возможно, Кинбот лишь мнит себя королем Карлом.) Но двух персонажей роднит дар воображения и интерес к глубинным сплетениям, «текстуре» бытия и судьбы.

Они противопоставлены миру усредненности, обыденности и тупого насилия, воплощением которого становится террорист Градус, намеревающийся убить бывшего короля, но вместо него поражающий выстрелом из пистолета поэта Шейда.

Мифы о Набокове и художественный мир писателя

Распространенное мнение об «эстетстве» Набокова, о самоценно-игровом характере его прозы, разительно отличающем его от русской классической традиции, является очень неточным, упрощенным.

Во-первых, несомненна преемственность Набокова по отношению к, условно говоря, «дореалистической» русской традиции, прежде всего к творчеству А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова, в чьих произведениях элемент игры, переиначивание устоявшихся литературных схем, ситуаций, литературные подтексты и аллюзии очень значимы.

Во-вторых, Набоков неизменно относился с огромным уважением и даже пиететом к творчеству такого писателя с очень сильной дидактической, назидательной установкой, как Л. Н. Толстой; при этом в лекциях о Толстом Набоков обращал особенное внимание на глубинные символические образы его произведений.

Обратите внимание

И, наконец, неверно представление о Набокове как о холодном эстете, чуждом душевной теплоты и готовом оправдать аморализм. Набоков — писатель социально совсем не индифферентный и даже, если угодно, дидактичный в обличении деспотии, насилия в любых их формах.

Набоковская позиция — в конечном итоге позиция нравственная; самоценный эстетизм ему не близок, а попытки героев видеть мир не более чем подобием художественного сочинения и претендовать в нем на роль Творца обречены на неудачу.

По словам писателя Андрея Битова, «типичный эффект Набокова: создать атмосферу непосвященности для того, чтобы выявить высокую точность действительности. Отрицая то Бога, то музыку, он только о них и повествует».

Исследователь творчества Набокова и его биограф Б. Бойд так охарактеризовал авторскую позицию писателя и сущность его художественного мира: «Поскольку Набоков ценил освобождающую силу сознания, он испытывал потребность понять, что значит оказаться в тюрьме безумия, навязчивой идеи или в пожизненной “одиночной камере души”.

Здесь его интерес к психологии переходит в философский интерес к сознанию — главный предмет всего его творчества. Хотя Набоков утверждал пользу критического разума, он не доверял никаким пояснениям, логическим аргументам, с презрением и насмешкой отзываясь о “философской” прозе, из-за чего многие его читатели считают, что у него есть только стиль, но отсутствует содержание.

На самом деле он был глубоким мыслителем — в гносеологии, в метафизике, в этике и в эстетике.

…Необходимо объяснить обманчивую стратегию Набокова-писателя. Читать Набокова — это все равно что сидеть в комнате, откуда открывается некий вид, который почему-то кажется нам миражем, словно бы хитро подмигивающим на солнце и заманивающим к себе.

Некоторые читатели опасаются, что их выманивают из дома только для того, чтобы подставить ножку на пороге. На самом же деле Набоков хочет, чтобы хороший читатель, переступив через порог, попал в этот мир и насладился его подробной реальностью.

Хороший же ПЕРЕчитыватель, который не боится идти дальше, находит еще одну дверь, скрытую в том, что прежде казалось незыблемым пейзажем, — дверь в иной, запредельный мир» (Б. Бойд. Владимир Набоков: русские годы: Биография / Пер с англ. М.; СПб., 2001. С. 13-14).

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: