22 июня 1941 года

Содержание Toggle

Мы никогда не забудем страшный день 22 июня 1941 года..

22 июня 1941 года… эту трагичную страшную дату мы не забудем никогда! Именно в этот день, 73 года назад, началась Великая Отечественная Война, унёсшая жизни десятки миллионов людей.

22 июня 1941 года, полдень. Москвичи слушают речь председателя Совнаркома Вячеслава Молотова о нападении Германии на Советский Союз.

«Я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые их отцы обрабатывали с незапамятных времен. Я вижу их, охраняющими свои дома, где их матери и жены молятся — да, ибо бывают времена, когда молятся все, — о безопасности своих близких, о возвращении своего кормильца, своего защитника и опоры.

Я вижу десятки тысяч русских деревень, где средства к существованию с таким трудом вырываются у земли, но где существуют исконные человеческие радости, где смеются девушки и играют дети.

Я вижу, как на все это надвигается гнусная нацистская военная машина с ее щеголеватыми, бряцающими шпорами прусскими офицерами, с ее искусными агентами, только что усмирившими и связавшими по рукам и ногам десяток стран. Я вижу также серую вымуштрованную послушную массу свирепой гуннской солдатни, надвигающейся подобно тучам ползущей саранчи.

Обратите внимание

Я вижу в небе германские бомбардировщики и истребители с еще незажившими рубцами от ран, нанесенных им англичанами, радующиеся тому, что они нашли, как им кажется, более легкую и верную добычу. За всем этим шумом и громом я вижу кучку злодеев, которые планируют, организуют и навлекают на человечество эту лавину бедствий…» —

С такими словами к гражданам Великобритании обратился премьер-министр страны Уинстон Черчилль 22 июня 1941 года в 23:00 по Гринвичу. К этому моменту большинство граждан СССР уже знали — началась война. Еще в 12:00 советское радио передало заявление Молотова о ее начале. К тому моменту на западе страны уже шесть часов шли ожесточенные бои.

Немецкие самолеты бомбили аэродромы, солдаты вермахта входили в города и села, убивая и захватывая в плен тысячи красноармейцев. К тому моменту гарнизон Брестской крепости уже сражался в окружении, неся тяжелые потери.

Многие ее защитники, как и тысячи других солдат Красной армии, погибли гораздо раньше — в первые минуты войны, когда на казармы обрушился град артиллерийских снарядов…

Мне даже прочитать страшно слова, которые произнёс Уинстон Черчилль в тот злополучный день. Сколько бед и смертей принесла нам тогда эта страшная война.

Мы всегда будем помнить о дате: 22 июня 1941 года и не хотим повтора такого ужаса!

Мирного неба и Ангела Хранителя всем!

Молитва Ангелу Хранителю в исполнении Юлии Славянской:

Понравился наш сайт? Присоединяйтесь или подпишитесь (на почту будут приходить уведомления о новых темах) на наш канал в МирТесен!

Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0

«Я никогда не забуду этот страх…» – 22 июня 1941 года

Родилась 22 декабря 1935 года, уроженка станицы Пролетарской. У нас в семье было трое детей. Война, как же ее забудешь. Я очень хорошо помню, как началась война. Был обычный летний день, воскресение. Мы с ребятами еще с утра пошли купаться на речку Чепрак.

Мы плавали, и вдруг увидели какой-то самолет, который что-то сбрасывал вниз. Я по своей наивности сначала думала, что это какие-то непонятные шары, начала их считать. Через несколько мгновений позвучали оглушительные взрывы. Это была первая бомбежка в моей жизни.

Мы все очень испугались, ничего не поняв, быстро оделись и бегом домой. А в это время в четвертую школу попала зажигательная бомба. Когда мы увидели это зрелище, нам стало очень страшно. После окончания бомбежки мы впервые увидели «рамку» – так потом называли немецкий самолет-разведчик.

Придя домой, мы все узнали, что началась война.

Важно

Сразу, как только началась Великая Отечественная, в станице приступили к эвакуации, т.е. вывозу скота: коров, лошадей, овец в Казахстан, для того чтобы сохранить поголовье животных. Эвакуировались все колхозы. Отца сразу забрали на войну.

Я хорошо помню, как были растеряны все люди, повсюду царила паника и хаос. Когда нам сказали, что идут немцы, надо спрятать все пионерские галстуки, комсомольские значки и партийные билеты.

Моя сестра была пионеркой, она спрятала свой пионерский галстук в трехлитровую банку, которую закопала рядом с домом. Когда закончилась война, галстук так и не нашли.

Было очень страшно: немцы вели себя как хозяева

Нина Михайловна Булучева (Николаева), д. Аристово

Мне было 11 лет, когда немцы захватили мою родную деревню Посихново.

Помню, как мой отец ушел на фронт, а я с бабушкой, мамой, старшей сестрой и маленьким братишкой Славиком осталась в деревне. Моя мама до войны работала на пункте приема молока в деревне Посихново, а бабушка занималась хозяйством и сидела с моим братом.

https://www.youtube.com/watch?v=v2kwqzCyXog

Когда немцы стали приближаться, мы вместе со всеми жителями деревни стали эвакуироваться. Кто как уходил, и на лошадях ехали, и пешком шли.

Пока было тихо, шли по дороге, а как только слышали выстрелы, уходили в лес. Дошли до станции (сельпо), потом до деревни Сехново, здесь жили наши родственники, но там уже шел бой, хорошо слышны были выстрелы. Нам пришлось вернуться, т.к. вперед путь был отрезан. Бабушка сразу никуда не поехала, а осталась дома.

Вскоре на машинах и мотоциклах в деревню въехали немцы. Было очень страшно, а они вели себя как хозяева. Остановились они в деревне Посихново, ходили по домам, выселяли жильцов в сараи, хлева и бани. Собирали продукты; хлеб, молоко, сметану, творог и яйца.

У нас был маленький братишка, может быть поэтому нас не выгнали из дому, а отделили шкафом маленький уголок в комнате, там мы все и ютились.

Немцы, которые жили у нас, нас не трогали, не били, а вообще, разные были. Вот помню такой случай, пришли они к нам за продуктами, бабушка принесла все, что они потребовали, но при этом ругала их (чтоб вас всех разорвало от наших продуктов и т.п.).

А один немец отозвал ее в сторону и на русском языке сказал, чтобы она при немцах больше так не говорила, потому что многие понимают русский язык. Бабушка сильно испугалась и боялась, что ее могут за это расстрелять, но, видимо, немец ничего никому не сказал.

У нас в доме висел портрет моего отца, который до войны служил в милиции, так вот немец предупредил, чтобы мама убрала портрет и спрятала.

Совет

Мама с бабушкой спросили, почему он предупредил об этом, на что он ответил, что у него в Германии есть семья, показал фотографию детей, сказал, что он не хочет воевать, ругал Гитлера и Сталина.

Материал подготовлен
библиотекарем Звонской сельской библиотеки Н.М. Васильевой

Нас пригнали в Германию, хозяин попался хороший

Евгений Иванович Долгачёв, 1935 г. р., дер. Нижние Дупли

Когда началась война, мне было шесть лет. Мы жили с отцом, матерью и сестрой Риммой. Немцы вошли в деревню 12 июля в Петров день. Мы в это время прятались в лесу. Когда вернулись в деревню, наш дом уже был занят немцами.

Нам пришлось поселиться у родственников. Кроме нас там жили еще две семьи. У одних дом сгорел, а у других был занят немцами. Так и жили: четыре семьи в одном доме.

Работали кто в колбасном цехе, кто на пекарне, а кто на камнедробилке.

Немцы, которые стояли здесь постоянно, нас не обижали, могли заступиться. Однажды солдаты какой-то проходящей части хотели забрать у нас картошку и стали раскапывать бурт. Мы побежали и пожаловались «своим» немцам, и их прогнали. Самыми злыми и жестокими в составе проходящих частей были финны.

Когда вместе с другими жителями села нас погнали в Германию, то при распределении мы попали к «бауэру». Наши родители работали в поле, я кормил кроликов, пас коров, носил еду в поле тем, кто работал на тракторе.

Зимой был за «няньку». Хозяин попался хороший, не обижал, кормил хорошо, Летом можно было есть много фруктов. А вот хозяин по соседству был очень злой и жестокий.

Он не только плохо кормил, но и за малейшее непослушание жестоко избивал своих работников.

Остарбайтеры с детьми

После того как нас освободили американцы, к нему приезжали разбираться по этому поводу, и после этого он куда-то исчез. А нас собрали в лагерь, а потом оттуда довезли до Эльбы. Высадили нас – и иди как хочешь и куда хочешь.

Обратите внимание

Отец нашел вола, запряг его в коляску, посадил детей. А взрослые шли пешком. Так мы добрались до Калининграда. Оттуда на поезде доехали до г. Пустошка. Из Пустошки наняли машину и ехали до Опочки. Из Опочки до дома шли пешком.

Всех тех, кто был угнан в Германию, часто проверяли на благонадежность, и поступить на обучение в высшее учебное заведение для таких детей, как мы, было практически невозможно. Притесняли в продвижении по работе, в наградах, премиях.

Материал подготовила
библиотекарь Лаптевской сельской библиотеки Л.И. Козырева

Я очень хотела забрать своего пупса, но мама не разрешила

Эмилия Васильевна Строканова

В 1936 г. моего папу Василия Степановича Первушова забрали в армию по специальному набору. Он был финансистом, и ему было все равно, в каких войсках служить. Его взяли в танковые войска и до 1941 г. он состоял на службе в 22-й легко-танковой бригаде (22-я ЛТБ), которую к 1 января 1941 г. расформировали.

Вместе с частью мы много переезжали. В последних числах мая 1941 г. мы переехали в Ригу. Папа снял квартиру в Риге в частном доме по адресу ул. Солокас, 41. Это был одноэтажный особняк, утопленный вглубь от красной линии в сад. Сад наполнен ароматом сирени.

Прошло очень много лет, но и теперь, как только зацветет сирень, я тут же вспоминаю Ригу.

Дом принадлежал семье Заксов: глава семьи Отто Самойлович, супруга Анна Бернардовна и дети – Анна, Берта, Борис (Буська) и мать хозяина дома Эмма Самойловна.

Анна уже была студенткой, Берта только закончила школу, Буська – мой ровесник. Отто Самойлович работал главным инженером какого-то завода, Анна Бернардовна была домохозяйкой с двумя консерваторскими образованиями.

В доме говорили по-немецки, но русский знали хорошо.

Моему папе очень понравился дом, хотя объявления о сдаче квартиры не было. Анна Бернардовна потом рассказывала маме, что она не собиралась сдавать комнаты, тем более русскому офицеру.

Когда услышала звонок, то послала прислугу сказать, что она принимает ванну, на что папа ответил, что подождет. Пришлось ей замотать голову полотенцем и через какое-то время выйти в прихожую.

Но поговорив с папой, она уже не могла отказать ему; ее покорило в нем все Вся семья Заксов и родственники погибли в октябре 1941 года в гетто.

Важно

В один из дней мы едем за покупками, покупаем подарки к отъезду всем брянским родным, а мне два красивых шерстяных платья: зеленое и синее. 18 июня я с новой подружкой ушла в кино, а когда вернулась домой, мама сказала, что папа забегал с работы, забрал свой полевой чемоданчик, хотел попрощаться со мной, но не пришлось. Часть передвинулась к границе.

22 июня мы проснулись с мамой. Мама вышла на кухню. Анна Бернардовна сказала ей, что немцы передали по своему радио о том, что они перешли границу. Наше радио молчало. И только в 12 часов после речи Молотова мы убедились, что началась война.

Буквально через полчаса завыла тревога, появились немецкие самолеты, но их отогнали за город и бой шел там. Эти первые дни войны бомбежки Риги были только ночью, и потому начиная со второй ночи мы спали в подвале.

Семьи военных начали вывозить в тыл. 26 июня мама узнала в части, что уходит последний эшелон и мест уже нет, поэтому решили ехать на вокзал самостоятельно. Мне мама собрала рюкзак.

Я очень хотела забрать своего Валерика-пупса, с которым не расставалась с раннего детства и спала с ним, но мама не разрешила (он был большой). Взяли два небольших чемодана маме и Наде. Анна Бернардовна сунула маме деньги (дома денег было очень мало, мы потратились на подарки в Брянск).

Плача, она сказала: «Не отказывайтесь от того, что вам будут давать – вы теперь беженцы. Я знаю, что это такое».

Появились слухи, что детей едят, и нам запретили выходить

Юлия Ивановна Егорова (Питкянен)

22 июня 1941 года мы собрались на очередной киносеанс, и вдруг нам говорят, что показа не будет. Началась война. Когда немец подошел к Ленинграду, наш дом разбомбили. Во время бомбежки мы пряталась по канавам. До морозов мы жили в водосточных трубах на станции Шушары и в окопах. Отец собирал по полям совхоза Детскосельский капусту и картошку.

Немцы сбрасывали листовки. Их было так много, что мы сначала решили: «Это летят птицы». Голод уже мучил, кругом мерещилась еда. С криком: «Птицы, птицы!» мы побежали, но оказалось, что это бумажки. Мы начали их собирать, в них был призыв сдаваться немцам. Когда я принесла такую листовку домой, родители сильно отругали меня и приказали больше ничего не собирать.

Наша деревня оказалась на линии фронта, семья переехала в Ленинград. Мы получали паек по карточкам, как все ленинградцы. В начале блокады еще ходили трамваи, и мы ездили с сестрой отоваривать карточки.

Совет

Вскоре появились слухи, что детей едят. Нам запретили выходить на улицу, мы сидели дома. Отец устроился работать дворником. Он собирал по городу покойников, грузил в машину и отвозил хоронить.

Дети играют на улицах блокадного Ленинграда

Ночью пароход стоял и бомбы падали в Волгу

Ариадна Соломоновна Сырчина (Краснянская)

Год рождения – 1935. До войны жила в Пушкино Московской области, после эвакуации в 1941 г. – в городе Горьком (теперь Нижний Новгород).

Когда началась война, отец на несколько дней приехал из города Лепеля, где преподавал в артиллерийском училище. Он уехал, и мы (я – 6 лет, брат Марк – 4 года и мама) остались в Пушкино Московской области. У Маяковского есть стихотворение, не помню, как называется.

«Поселок Пушкино горбил Акуловой горою, а низ горы деревней был, кривился крыш корою, а за деревнею дыра и в ту дыру, наверно, спускалось солнце каждый раз медленно и верно». А кончается оно так: «Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить – и никаких гвоздей, вот лозунг мой и солнца».

Когда в школе проходили это стихотворение, я всем хвастала, что я в этом самом Пушкино жила до войны.

В Пушкино у папиного брата, дяди Гриши, была дача, мы с мамой иногда ходили к ним в гости. Мне запомнилось, что около домика росли настурции, нам с Марком они очень нравились. Когда у меня появилась дача, я первым делом посадила около домика настурции.

Когда немцы стали подходить к Москве, папин брат, дядя Гриша, помог нам эвакуироваться. Он работал на строительстве и как-то смог достать грузовик. Подъехал к нашему дому и сказал маме – за 20 минут собраться. Я хорошо помню, как мама стелила на полу одеяла, кидала туда вещи и завязывала узлы.

Я хорошо помню: было 5 узлов и чемодан. Кинули их в машину, кинули в машину нас с братом, и помню, как долго подсаживали маму, борта у машины не открывались. Дядя Гриша привез нас на пристань. На берегу была огромная толпа, народ бежал из Москвы. Немцы были уже близко.

Как дяде удалось, это просто уму непостижимо, он посадил нас на пароход.

Мы поехали в Горький. Там жили мамина сестра и брат. Мы ехали даже не в 4-м классе, а, наверное, в трюме. Людьми и узлами были завалены все проходы. Наши узлы стояли друг на друге и закрывали дверь в чью-то каюту.

Матрос, когда приходил, сильно ворчал, приходилось кое-как отодвигать узлы и его пропускать. Мы плыли 10 дней, тогда как сейчас пароход идет от Москвы до Нижнего 3 дня.

Хорошо помню, как ночью пароход стоял и бомбы падали в Волгу.

Один раз мой брат Марк потерялся на пароходе, мама очень испугалась, так как незадолго до этого была остановка, и он мог с кем-нибудь сойти на берег. Я помню, как сидела около своих узлов и громко плакала, пока мама его не привела.

Обратите внимание

В Горьком нас приютила старшая мамина сестра тетя Нюра. Она жила в доме их брата, дяди Пани, в подвале. Комната 14 кв. метров, кухни не было, была прихожая, где была русская печка, кухонный стол и 2 сундука друг на друге. Туда убирали на лето валенки, пальто и все зимние вещи.

Тетю Нюру выдали замуж в 16 лет, она рано овдовела, жила со своими родителями в этой комнате. Родителей раскулачили, отобрали прекрасный дом, все имущество, и их приютил дядя Паня. Дед с бабушкой умерли еще до войны.

Детей своих у тети Нюры не было, но она всю жизнь помогала сестрам, особенно средней тете Мане. Работала она продавщицей в хозяйственном магазине. Так мы и жили в этой комнате вчетвером, пока не окончили институт с Марком и уехали по назначению.

Только в 1965-м, в год 20-летия Победы маме, как жене погибшего, дали квартиру.

Я никогда не забуду страх, что мама может упасть и мы останемся одни

Броня Цодиковна Славина

Родилась в 1934 году в городе Бобруйске Белорусской ССР, где проживала до начала войны. Во время войны жила в поселке Кременки Ульяновской области.

До войны наша семья: папа, мама, я и моя сестра Неля (она старше меня на полтора года) жили в г. Бобруйске Белорусской ССР.

Мой папа, создатель краеведческого музея в Бобруйске, был репрессирован и расстрелян в 1937 году. Мама, по профессии педагог, работала библиотекарем. После ареста ее уволили, и она переквалифицировалась на бухгалтера.

Город Бобруйск – это город-крепость. Там стоял военный гарнизон. Каждое воскресенье военный духовой оркестр проходил по улицам города, а затем в парке играл военные марши.

Мы с сестрой каждый раз ходили в парк послушать музыку, а мама в это время занималась домашними делами и просила нас немедленно информировать ее о важных сообщениях по радио. В воскресенье 22 июня 1941 г.

, услышав выступление Молотова, мы помчались домой. Так мы узнали о начале войны.

В первую же ночь войны маму вызвали на работу, нужно было оформлять расчеты уходящим на фронт мужчинам, и мы с сестрой остались дома одни. Бобруйск бомбили в первую же ночь. Я помню, как мы сидели, прижавшись друг к другу, и при разрывах бомб звякала ручка от шкафа. Было очень страшно.

После этого мама не оставляла нас одних, забирала с собой на работу. Мы жили в самом большом доме в городе, он назывался «дом коллектива», и если бы в него попала бомба, мы погибли бы под обломками. Бомбили каждую ночь.

Важно

Был июль, тепло, и ночевать уходили на кладбище, надеясь, что кладбище бомбить не будут.

24 июня объявили по радио, что летят на город 100 немецких самолетов (мама потом говорила, что это была провокация, радиоузел был занят предателями). Мы бросились бежать в бомбоубежище, но по пути встретили знакомого, который настоятельно посоветовал уходить из города, пока не разбомбили мост.

Из города была только одна дорога по мосту через Березину. И мама решила уходить. Мы взяли с собой только смену белья и документы. О фотографиях в этот момент никто не думал, и у нас поэтому не осталось ни одной папиной фотографии. Нам ее прислали в 1962 г.

из музея Бобруйска и попросили маму написать воспоминания об отце.

Самое ужасное, что я помню – это переправа через мост: огромные толпы людей, телеги, машины. Маме удалось посадить нас на телегу, а сама она бежала за ней, держась за край. Я никогда не забуду тот страх, что она может упасть и мы останемся одни. Когда были на середине моста, показался немецкий самолет, но его сбил наш самолет, и немецкий упал в реку.

Я не помню, как мы оказались ночью в лесу. Нас подобрала машина с такими же беженцами. Через некоторое время машина остановилась, шофер вышел и потребовал со всех деньги, пришлось отдать все, что было.

Мы остались без копейки. Доехали до станции, там нас, беженцев, погрузили в товарный эшелон, и мы целый месяц ехали до города Ульяновска.

По дороге ели только то, что приносили к поезду жители, отношение к нам было очень теплое.

В Ульяновске мама попросила направить нас в сельскую местность с единственным условием, чтобы была школа. И так мы попали в плодовоовощной совхоз в поселке Кремёнки, это в 20 км от Ульяновска.

Я помню тот момент, когда мы приехали. Мы были первые беженцы.

Совет

Вокруг нас собралась вся деревня, одни женщины, мужчины уже все ушли на фронт, жители впервые увидели, что может сделать с людьми война, все так плакали, стоял просто вой.

Как это было: 22 июня 1941 года в воспоминаниях современников

22 июня 1941 года германские войска вторглись в СССР, в тот же день войну Советскому Союзу объявили Румыния и Италия. RT на русском решил вспомнить, как восприняли день начала Великой Отечественной войны её современники и непосредственные участники: от наркома Молотова до генерала Жукова, от простых граждан СССР до рядовых солдат вермахта.

Вячеслав Молотов
РИА Новости

Вячеслав Молотов, Народный комиссар иностранных дел СССР:

«Советник германского посла Хильгер, когда вручал ноту, прослезился».

Анастас Микоян, член Политбюро ЦК:

«Сразу члены Политбюро собрались у Сталина. Решили, что надо сделать выступление по радио в связи с началом войны. Конечно, предложили, чтобы это сделал Сталин. Но Сталин отказался — пусть Молотов выступит. Конечно, это было ошибкой. Но Сталин был в таком подавленном состоянии, что не знал, что сказать народу».

Лазарь Каганович, член Политбюро ЦК:

«Ночью мы собрались у Сталина, когда Молотов принимал Шуленбурга. Сталин каждому из нас дал задание — мне по транспорту, Микояну — по снабжению».

Василий Пронин, председатель исполкома Моссовета:

«21 июня 1941 г. в десятом часу вечера нас с секретарём Московского комитета партии Щербаковым вызвали в Кремль. Едва мы присели, как, обращаясь к нам, Сталин сказал: «По данным разведки и перебежчиков, немецкие войска намереваются сегодня ночью напасть на наши границы.

Видимо, начинается война. Всё ли у вас готово в городской противовоздушной обороне? Доложите!» Около 3 часов ночи нас отпустили. Минут через двадцать мы подъехали к дому. У ворот нас ждали.

«Звонили из ЦК партии, — сообщил встречавший, — и поручили передать: война началась и надо быть на месте».

Советские военачальники

Георгий Жуков, Павел Батов и Константин Рокоссовский
РИА Новости

Георгий Жуков, генерал армии:

«В 4 часа 30 минут утра мы с С.К.Тимошенко приехали в Кремль. Все вызванные члены Политбюро были уже в сборе. Меня и наркома пригласили в кабинет.

И.В. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках не набитую табаком трубку.

Мы доложили обстановку. И.В.Сталин недоумевающе сказал:

«Не провокация ли это немецких генералов?»

«Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая же это провокация…» — ответил С.К.Тимошенко.

…Через некоторое время в кабинет быстро вошёл В.М.Молотов:

«Германское правительство объявило нам войну».

И.В.Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался.

Наступила длительная, тягостная пауза».

Александр Василевский,генерал-майор:

«В 4 часа с минутами нам стало известно от оперативных органов окружных штабов о бомбардировке немецкой авиацией наших аэродромов и городов».

Константин Рокоссовский,генерал-лейтенант:

«Около четырёх часов утра 22 июня по получении телефонограммы из штаба вынужден был вскрыть особый секретный оперативный пакет. Директива указывала: немедленно привести корпус в боевую готовность и выступить в направлении Ровно, Луцк, Ковель».

Иван Баграмян, полковник:

«…Первый удар немецкой авиации, хотя и оказался для войск неожиданным, отнюдь не вызвал паники.

В трудной обстановке, когда всё, что могло гореть, было объято пламенем, когда на глазах рушились казармы, жилые дома, склады, прерывалась связь, командиры прилагали максимум усилий, чтобы сохранить руководство войсками. Они твёрдо следовали тем боевым предписаниям, которые им стали известны после вскрытия хранившихся у них пакетов».

Семён Будённый, маршал:

«В 4:01 22.06.

41 мне позвонил нарком товарищ Тимошенко и сообщил, что немцы бомбят Севастополь и нужно ли об этом докладывать товарищу Сталину? Я ему сказал, что немедленно надо доложить, но он сказал: «Звоните Вы!» Я тут же позвонил и доложил не только о Севастополе, но и о Риге, которую немцы также бомбят. Тов. Сталин спросил: «А где нарком?» Я ответил: «Здесь со мной рядом» (я уже был в кабинете наркома). Тов. Сталин приказал передать ему трубку…

Так началась война!»

Советские солдаты и офицеры

Иосиф Гейбо, заместитель командира полка 46-го ИАП, ЗапВО:

«…У меня в груди похолодело. Передо мною четыре двухмоторных бомбардировщика с чёрными крестами на крыльях. Я даже губу себе закусил. Да ведь это «юнкерсы»! Германские бомбардировщики Ю-88! Что же делать?.. Возникла ещё одна мысль: «Сегодня воскресенье, а по воскресеньям у немцев учебных полётов не бывает». Выходит, война? Да, война!»

Николай Осинцев, начальник штаба дивизиона 188-го зенитно-артиллерийского полка РККА:

«22-го числа в 4 часа дня утра услышали звуки: бум-бум-бум-бум. Оказалось, что это немецкая авиация неожиданно налетела на наши аэродромы. Наши самолёты эти свои аэродромы не успели даже сменить и оставались все на своих местах. Их почти всех уничтожили».

Василий Челомбитько, начальник 7-го отдела Академии бронетанковых и механизированных войск:

«22 июня наш полк остановился на отдых в лесу. Вдруг видим, летят самолёты, командир объявил учебную тревогу, но неожиданно самолёты начали нас бомбить. Мы поняли, что началась война. Здесь же в лесу в 12 часов дня выслушали речь т. Молотова по радио и в этот же день в полдень получили первый боевой приказ Черняховского о выступлении дивизии вперёд, по направлению к Шяуляю».

Яков Бойко, лейтенант:

«Сегодня, т.е. 22.06.41 г., выходной день. Во время того, как писал я вам письмо, вдруг слышу по радио о том, что озверелый гитлеровский фашизм бомбил наши города… Но это им дорого обойдется, и Гитлер больше жить в Берлине перестанет… У меня сейчас в душе только одна ненависть и стремление уничтожить врага там, откуда он пришёл…»

Пётр Котельников, защитник Брестской крепости:

«Под утро нас разбудил сильный удар. Пробило крышу. Меня оглушило. Увидел раненых и убитых, понял: это уже не учения, а война. Большинство солдат нашей казармы погибли в первые секунды. Я вслед за взрослыми бросился к оружию, но винтовки мне не дали. Тогда я с одним из красноармейцев кинулся тушить вещевой склад».

Тимофей Домбровский, красноармеец-пулеметчик:

«Самолёты поливали нас огнём сверху, артиллерия — миномёты, тяжёлые, лёгкие орудия — внизу, на земле, причём все сразу! Мы залегли на берегу Буга, откуда видели всё, что творилось на противоположном берегу. Все сразу поняли, что происходит. Немцы напали — война!»

Деятели культуры СССР

Диктор Всесоюзного радио Юрий Левитан

Юрий Левитан, диктор:

«Когда ранним утром нас, дикторов, вызвали на радио, уже начали звонки раздаваться. Звонят из Минска: «Вражеские самолёты над городом», звонят из Каунаса: «Город горит, почему ничего не передаёте по радио?», «Над Киевом вражеские самолёты». Женский плач, волнение: «Неужели война»?.. И вот я помню — включил микрофон.

Во всех случаях я помню себя, что я волновался только внутренне, только внутренне переживал. Но здесь, когда я произнес слова «говорит Москва», чувствую, что дальше говорить не могу — застрял комок в горле.

Из аппаратной уже стучат — «Почему молчите? Продолжайте!» Сжал кулаки и продолжал: «Граждане и гражданки Советского Союза…»

Георгий Князев, директор Архива АН СССР в Ленинграде:

«22 июня. День первый. Воскресенье. Итак, совершилось.

По радио передали речь В.М.Молотова о нападении на Советский Союз Германии. Война началась в 4 1/2 часа утра нападением германской авиации на Витебск, Ковно, Житомир, Киев, Севастополь. Есть убитые. Советским войскам дан приказ отбить врага, выгнать его из пределов нашей страны. И дрогнуло сердце. Вот он, тот момент, о котором мы боялись даже думать. Впереди… Кто знает, что впереди!»

Николай Мордвинов, актёр:

«Шла репетиция Макаренко… Без разрешения врывается Аноров… и тревожным, глухим голосом сообщает: «Война с фашизмом, товарищи!»

Итак, открылся самый страшный фронт!

Горе! Горе!»

Марина Цветаева, поэт:

«22 июня — война; узнала по радио из открытого окна, когда шла по Покровскому бульвару».

Николай Пунин, историк искусств:

«Вспомнились первые впечатления от войны… Речь Молотова, о которой сказала вбежавшая с растрёпанными волосами (поседевшими) в чёрном шёлковом китайском халате А.А. (Анна Андреевна Ахматова)».

Константин Симонов, поэт:

«О том, что война уже началась, я узнал только в два часа дня. Всё утро 22 июня писал стихи и не подходил к телефону. А когда подошёл, первое, что услышал: война».

Александр Твардовский, поэт:

«Война с Германией. Еду в Москву».

Ольга Бергольц, поэт:

«22 июня. 14 часов. ВОЙНА!»

Русские эмигранты

Иван Бунин, писатель:

«22 июня. С новой страницы пишу продолжение этого дня — великое событие — Германия нынче утром объявила войну России — и финны и румыны уже «вторглись» в «пределы» её».

Пётр Махров, генерал-лейтенант:

«День объявления войны немцами России, 22 июня 1941 года, так сильно подействовал на всё мое существо, что на другой день, 23-го (22-е было воскресенье), я послал заказное письмо Богомолову [советскому послу во Франции], прося его отправить меня в Россию для зачисления в армию, хотя бы рядовым».

Граждане СССР

Жители Ленинграда слушают сообщение о нападении фашистской Германии на Советский Союз
РИА Новости

Лидия Шаблова:

«Мы драли дранку во дворе, чтобы покрыть крышу. Окно кухни было открыто, и мы услышали, как по радио объявили, что началась война. Отец замер. У него опустились руки: «Крышу, видимо, уже не доделаем…».

Анастасия Никитина-Аршинова:

«Рано утром нас с детьми разбудил ужасный грохот. Рвались снаряды, бомбы, визжали осколки. Я, схватив детей, босиком выбежала на улицу. Мы едва успели прихватить с собой кое-что из одежды.

На улице царил ужас. Над крепостью (Брестской) кружили самолёты и сбрасывали на нас бомбы. Вокруг в панике метались женщины и дети, пытаясь спастись.

Передо мной лежали жена одного лейтенанта и её сын — обоих убило бомбой».

Анатолий Кривенко:

«Жили мы недалеко от Арбата, в Большом Афанасьевском переулке. В тот день солнца не было, небо было затянуто облаками. Я гулял во дворе с мальчишками, мы гоняли тряпичный мячик. И тут из подъезда выскочила моя мама в одной комбинации, босиком, бежит и кричит: «Домой! Толя, немедленно домой! Война!»

Нина Шинкарева:

«Мы жили в поселке в Смоленской области. В тот день мама поехала в соседнее село за яйцами и маслом, а когда вернулась, папа и другие мужчины уже ушли на войну. В этот же день жителей стали эвакуировать. Приехала большая машина, и мама надела на нас с сестрой всю одежду, что была, чтобы зимой тоже было что надеть».

Анатолий Вокрош:

«Мы жили в деревне Покров Московской области. В тот день мы с ребятами собирались на речку ловить карасей. Мать поймала меня на улице, сказала, чтобы сначала поел. Я пошел в дом, кушал. Когда стал намазывать мёд на хлеб, раздалось сообщение Молотова о начале войны.

После еды я убежал с мальчишками на речку. Мы носились в кустах, кричали: «Война началась! Ура! Мы всех победим!». Мы абсолютно не понимали, что это всё означает. Взрослые обсуждали новость, но не помню, чтобы в деревне была паника или страх.

Деревенские занимались привычными делами, и в этот день, и в следующие из городов съезжались дачники».

Борис Власов:

«В июне 1941 года приехал в Орёл, куда распределили сразу после окончания гидрометеорологического института. В ночь на 22 июня я ночевал в гостинице, так как вещи в отведенную квартиру перевезти ещё не успел.

Под утро я слышал какую-то возню, суматоху, а сигнал тревоги проспал. По радио объявили, что в 12 часов будет передано важное правительственное сообщение.

Тут я понял, что проспал не учебную, а боевую тревогу — началась война».

Александра Комарницкая:

«Я отдыхала в детском лагере под Москвой. Там руководство лагеря объявило нам, что началась война с Германией. Все —вожатые и дети — начали плакать».

Нинель Карпова:

«Сообщение о начале войны мы слушали из репродуктора на Доме обороны. Там толпилось много людей. Я не расстроилась, наоборот загордилась: мой отец будет защищать Родину… Вообще люди не испугались. Да, женщины, конечно, расстроились, плакали. Но паники не было. Все были уверены, что мы быстро победим немцев. Мужчины говорили: «Да немцы от нас драпать будут!».

Николай Чебыкин:

«22 июня — это было воскресенье. Солнечный такой день! И мы с отцом, лопатами копали погреб под картошку. Около двенадцати часов.

Где-то без пяти минут, сестра моя Шура открывает окно и говорит: «По радио передают: «Сейчас будет передано очень важное правительственное сообщение!» Ну, мы поставили лопаты и пошли слушать. Это выступал Молотов.

И он сказал, что германские войска, вероломно, без объявления войны напали на нашу страну. Перешли государственную границу. Красная армия ведёт тяжёлые бои. И закончил он словами: «Наше дело — правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!».

Немецкие генералы

Гудериан:

«В роковой день 22 июня 1941 года в 2 часа 10 минут утра я поехал на командный пункт группы и поднялся на наблюдательную вышку южнее Богукалы. В 3 часа 15 минут началась наша артиллерийская подготовка. В 3 часа 40 мин.

— первый налёт наших пикирующих бомбардировщиков. В 4 часа 15 минут началась переправа через Буг передовых частей 17-й и 18-й танковых дивизий. В 6 часов 50 минут у Колодно я переправился на штурмовой лодке через Буг».

Гот:

«22 июня в три часа с минутами четыре корпуса танковой группы при поддержке артиллерии и авиации, входившей в состав 8-го авиационного корпуса, пересекли государственную границу. Бомбардировочная авиация наносила удары по аэродромам противника, имея задачу парализовать действия его авиации.

В первый день наступление проходило полностью по плану».

Манштейн:

«Уже в этот первый день нам пришлось познакомиться с теми методами, которыми велась война с советской стороны. Один из наших разведывательных дозоров, отрезанный врагом, был потом найден нашими войсками, он был вырезан и зверски искалечен. Мой адъютант и я много ездили по районам, в которых ещё могли находиться части противника, и мы решили не отдаваться живыми в руки этого противника».

Блюментритт:

«Поведение русских даже в первом бою разительно отличалось от поведения поляков и союзников, потерпевших поражение на Западном фронте. Даже оказавшись в кольце окружения, русские стойко оборонялись».

Немецкие солдаты и офицеры

Эрих Менде, обер-лейтенант:

«Мой командир был в два раза старше меня, и ему уже приходилось сражаться с русскими под Нарвой в 1917 году, когда он был в звании лейтенанта. «Здесь, на этих бескрайних просторах, мы найдём свою смерть, как Наполеон… — не скрывал он пессимизма. — Менде, запомните этот час, он знаменует конец прежней Германии».

Иоганн Данцер, артиллерист:

«В самый первый день, едва только мы пошли в атаку, как один из наших застрелился из своего же оружия. Зажав винтовку между колен, он вставил ствол в рот и надавил на спуск. Так для него окончилась война и все связанные с ней ужасы».

Альфред Дюрвангер, лейтенант:

«Когда мы вступили в первый бой с русскими, они нас явно не ожидали, но и неподготовленными их никак нельзя было назвать. Энтузиазма (у нас) не было и в помине! Скорее, всеми овладело чувство грандиозности предстоящей кампании. И тут же возник вопрос: где, у какого населённого пункта эта кампания завершится?!»

Губерт Бекер, лейтенант:

«Это был знойный летний день. Мы шли по полю, ничего не подозревая. Вдруг на нас обрушился артиллерийский огонь. Вот так и произошло моё боевое крещение — странное чувство».

Гельмут Пабст, унтер-офицер

«Наступление продолжается. Мы непрерывно продвигаемся вперед по территории противника, приходится постоянно менять позиции. Ужасно хочется пить. Нет времени проглотить кусок. К 10 утра мы были уже опытными, обстрелянными бойцами, успевшими немало повидать: брошенные неприятелем позиции, подбитые и сгоревшие танки и машины, первые пленные, первые убитые русские».

Рудольф Гшёпф, капеллан:

«Эта гигантская по мощности и охвату территории артподготовка походила на землетрясение. Повсюду были видны огромные грибы дыма, мгновенно выраставшие из земли. Поскольку ни о каком ответном огне речи не было, нам показалось, что мы вообще стерли эту цитадель с лица земли».

Ганс Бекер, танкист:

«На Восточном фронте мне повстречались люди, которых можно назвать особой расой. Уже первая атака обернулась сражением не на жизнь, а на смерть».

Каким был первый самый страшный день войны? 22 июня глазами девочки-подростка

Она соприкоснулась со смертью в первые минуты войны, чудом осталась жива. И не только в том жарком июне, но и долгих два с лишним года, пока фашисты находились на территории Украины. Об этом Октябрина Николаевна не очень любит вспоминать.

Но накануне майского победного салюта 2009 года ей вдруг приснился страшный сон.

Из того самого зимнего вечера 1943 года, когда однажды их, 16-летних девчонок, ухаживающих за ранеными, вызвал вдруг начальник госпиталя под Сталинградом и как-то обыденно сказал: «Девчонки, надо отвезти умерших на кладбище!»

Время на дворе приближалось к полуночи, но у них не было страха: надо бояться живых фашистов, а не мертвых красноармейцев. Безжизненные тела погрузили в несколько рядов на сани, накрыли брезентом, девочки умостились на самый краешек и поехали.

Хорошая примета?

На улице стоял мороз, но не очень сильный — луна пряталась в вате облаков. Как поется в песне: «Они ехали долго в ночной тишине…» Задремали.

Проснулись от крика: «Эй, на телеге, у вас раненый вот-вот свалится!» Кричала женщина, невесть откуда взявшаяся на ночной дороге.

Октябрина спрыгнула на землю и увидела, что из-под брезента свесилась чья-то голова, скорее всего, офицерская головушка, потому что на ветру развевался длинный русый чуб. Этот чуб лег на дорогу, и было полное ощущение, что он заметает за ними снег.

Обратите внимание

Вот тут-то и прошиб девчонок страх. От этой неестественности. Чуб заметает след. У Октябрины зубы сразу же начали выстукивать дробь, да и ее подружка переполошилось. Остаток пути до кладбища они не проронили ни слова. И только тогда, когда последний умерший был уложен в могилу, девчонка вдруг спросила у старика, который работал могильщиком:

— Дедуня, а что это означает, когда чуб мертвого заметает за тобой следы?

Старик ответил не сразу. Пожевал своими тонкими, как нить, губами, поднял на нее выцветшие глаза и тихонько произнес:

— А ты не бойся, девонька. Это все к победе! Это значит — разобьем мы Гитлера-супостата, погоним с родной земли. Вот увидишь. Прямо в нонешнем году и попрем! Помяни мое слово…

Они имели право быть счастливыми…

К чему он приснился тот умерший от ран лейтенант с пышным русым чубом, заметающий след, сегодня, в мае 2009 года? Этого Октябрина Николаевна в толк взять не может. Эх, года, годочки! Тогда не было и 17, нынче уже 83-й идет, жизнь просвистела, как метель-завируха, оглянуться не успела.

Много было в ней: и легкого, словно пух одуванчика, и тяжелого, с мельничный жернов. Уже давно ушли из жизни родители, сестры, братья, а сама Октябрина все так же бодра, энергична, да еще стариков-пенсионеров, которые так или иначе были связаны со строительством, поддерживает: то книжки для них собирает, то словом добрым поддержит.

А оно в нынешние времена дороже всякого золота…

Золото… Когда-то ее отец, Николай Древин работал горным инженером на прииске в Сибири. Очень уважаемый был человек, любили его все. Рано овдовел, дети остались без матери. Девчонку себе присмотрел, шуструю да работящую — Ниночку.

На работу «не пыльную» ее пристроил — помогать месье Жюлю, кулинару-французу. Его хозяин прииска выписал из Парижа, чтобы баловаться изысканными блюдами. Чтобы все видели: чай, не серый мужик, картошкой да грибами питаться.

У француза были свои «изюминки»: соусы готовил — пальчики оближешь! Так возле него и Ниночка кое-чему научилась.

Давно это было, еще до Советской власти. А после Гражданской войны вызвали Древина в ревком и распорядились: «Оставь за себя помощника, а сам поедешь на Украину. Есть там такой город — Овруч, будешь гранит добывать.

До конца дней своих Николай гордился тем, что именно гранит, добытый его рабочими, пошел на облицовку мавзолея Ленина. А еще он гордился своими сыновьями — Иннокентием и Николаем, да дочерьми — Тоней, Ниной, Капитолиной и Валентиной.

Ну и само собой, больше всех любил своего «последышка» — Октябрину.

Важно

Так получилось, что мама начала ее рожать аккурат в то время, когда у Древиных за столом собрались гости, пришли отмечать девятую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. А потому, когда девочка впервые в жизни закричала, придя в этот мир, кто-то возьми и предложи: «А назови ты ее, Николай, Октябриной. Как раз к празднику подоспела».

Вот так и назвали Октябриной. Имя красивое, да только не всегда девочке нравилось. Впрочем, далеко не все звали ее именно так: люди постарше просто кликали Революцией. Им так казалось красивее. Но девчонки в классе Октябрине немного завидовали: «Ее назвали в честь Великого Октября, а меня — просто Маша. Разве есть в жизни справедливость?!»

Жизнь на пороховой бочке

В 1934 году неожиданно исчез отец. Он не давал спуску лодырям, может, кто-то «настучал» в органы, что золотишко для царя намывал.

Ниночка одна осталась воспитывать дочек (сыновья к тому времени уже выросли и разъехались). Первой выпорхнула из родительского гнезда Тоня. Она окончила пединститут, и ее направили в Коростень учительницей.

Две сестры помладше, Капа и Нина, вышли замуж за лейтенантов, обоих зятьев направили на западную границу.

В 1940 году у Капы родилась дочь. Поэтому Нина Александровна взяла младшую — Октябрину — и отправилась с нею в Перемышль (ныне — погранпереход между Польшей и Львовской областью).

Это был небольшой городок, в котором проживало около 40 тысяч человек, но очень важный со стратегической точки зрения. Советские и гитлеровские войска разделяла только речка Сан, не очень широкая. Октябрина помнит, как они бегали на реку смотреть на фашистов.

Самые смелые пацаны переплывали речушку, а возвращались с немецкой стороны с галетами и шоколадом.

Но война застала Древиных не в Перемышле, а в Хотине, небольшом городке Черновицкой области. Мужа Капы перевели именно на эту заставу, куда мама с дочерью переехали вместе со всеми.

…Утром 22 июня 1941 года Октябрина проснулась от раскатов грома. Очень удивилась, потому что небо было безоблачное. Она выскочила на крыльцо и увидела далеко-далеко в небе черные точки — самолеты. Они вдруг заложили вираж и стремительно начали снижаться. А вскоре большие серые птицы со свастиками на хвостах оказались над Хотином на высоте бреющего полета.

«Маневры, — подумала Октябрина, — сейчас покажутся краснозвездные истребители, и самолеты устроят показательный воздушный бой. Но почему так рано, на улице и утро еще толком не наступило…»

Задрав голову, девушка разглядела в кабине немецкого летчика. Тот был в огромных защитных очках и шлемофоне. И тут же рядом с Октябриной что-то дробно застучало, как градинки или крупные капли дождя.

Самолет же, пролетев до конца улицы, развернулся, сделал круг и снова снизился.

Октябрина опять посмотрела на летчика и увидела, как тот махнул рукой, мол, убегай! Что за непонятливая русская девчонка!

На своих плечах девушка почувствовала сильные мамины руки. А еще через секунду мама втянула ее в хату и заставила лечь на пол. Под стену. Чтобы пулеметная очередь ненароком не достала. Только там, под стеной, Октябрина вдруг осознала, что этот летчик запросто ее мог убить, вот только пожалел почему-то…

Совет

А ближе к обеду прибежал на секунду Капин муж. Наскоро поцеловал Капу, свою дочь, Нину Александровну и похлопал по плечу Октябрину.

— Первые атаки фашистов мы отбили, сейчас они затихли. Вон в начале улицы грузовая машина. Собирает семьи комсостава. Берегите себя! Дай бог, свидимся!

Воспоминание немецких солдат о начале войны 22 июня 1941 года

Михаэль Загер – Мы были в Польше, стояли во фруктовом саду. Командир роты вечером 21 июня зачитал нам обращение Гитлера. Я подумал, переживу ли я эту войну. 22 июня мы вошли на Украину. В этот день, 22 июня, мы в боях не участвовали, по всей вероятности, мы были в резерве.

У меня есть фото, сделанное в этот день.

Далеко впереди мы видели большой взрыв. Говорили, что там взорвался русский склад боеприпасов. Запомнился первый сильный русский артиллерийский обстрел. Он пришелся по месту, где мы еще полчаса назад спали в сене. Деревня, из которой мы только что вышли, была практически уничтожена. Это очень сильно на меня подействовало.

Знаете, такой молодой парень не очень соображает, что вообще вокруг происходит. Как молодой человек, я знал только, что никуда убежать я все равно не могу, что я сейчас здесь и что мои товарищи тоже здесь. Мы радостных песен, когда война началась, не пели. И нам всегда говорили, что мы воюем против коммунизма. Начало войны не было большим сюрпризом.

Мы видели приготовления и знали, что они ведут к войне.

Зигфрид Эрт: – В воздухе витало напряжение. Мы не думали, что война начнется, но выглядело так, что война мимо не пройдет.

Мы были солдаты, которые выполняют приказ. Приказали вступить в бой, значит, так оно и надо. Если ты стал солдатом и начинается война, то вопроса, хочешь ты или не хочешь воевать, не возникает. Мы думали, что война быстро закончится. После наших успехов во Франции и в других местах мы не думали, что она долго продлится.

Я воевал в третьей горнострелковой дивизии, которой командовал генерал-полковник Дитль. 22 июня 1941 года мы маршировали по Финляндии по направлению к финско-русской границе. Продвигались походным порядком до района нападения на русской границе.

На Арктическом фронте, насколько я знаю, война началась на неделю позже, чем на Восточном фронте, в Польше. Потом напали вместе с финнами. Мы наступали из Финляндии в направлении Мурманска.

Гюнтер Кюне: -У моего отца было поле.

В воскресенье 22 июня 1941 года мы с моим отцом, я с ручной тележкой, а он с косой, пошли туда косить траву для кроликов. Там, у забора, стоял его коллега по работе Мартин. Германия как раз объявила войну России. Мой отец сказал ему: «Мартин, Гитлер совсем уже сошел с ума».

А тот ответил моему отцу, что это конец Германии. Я, как 12-летний член Гитлерюгенда, подумал: «Что там мелют эту два старичка? Что они понимают?!» Но они оказались правы.

Я никуда добровольцем не записывался. Отец мне говорил, чтобы я никуда не записывался добровольно. Когда я учился на слесаря, мы должны были в течение шести недель проходить обучение в лагере предварительной военной подготовки Гитлерюгенда. Мы жили в бараках учебного военного лагеря Отров.

Нас обучали раненые унтер-офицеры читать карту, ориентироваться по компасу, учили стрелять, окапываться – полная начальная военная подготовка. Тогда отец мне сказал: «Даже когда станешь солдатом, никогда не вылазь вперед, не будь крайним ни сзади, ни слева, ни справа». Я запомнил эти слова, и я всегда держался в середине.

Руперт Шилингер: — В 1941 году настроение у населения было очень различным. Мы чувствовали, что дело идет к войне, но особого воодушевления по этому поводу не испытывали. Многие пережили Первую мировую и понимали, что такое война. Врага, конечно, пропаганда представляла так, чтобы пробудить энтузиазм у населения.

Обратите внимание

У Гитлера была неограниченная власть! Удивительно, что народ все это допустил, но надо понимать, что у населения был страх. Все боялись, что сосед настучит, и все молчали. В России было так же.

22 июня 1941 года учебный батальон горных егерей в который я был зачислен, находились на марше в Италию. Надо сказать, что сразу вспомнилась история Наполеона, который хоть и дошел до Москвы, но кончил плохо. Воодушевления у нас не было.Мы воевали с СССР, но я не видел, что бы это война шла за родину или за фюрера. Нами эта война воспринималась как выполнение долга по защите от коммунизма. Я тоже считаю, что мы воевали не против русских, а против коммунизма.

Вольфганг Морелль: – Россия была для нас закрытой страной. Советский Союз не хотел поддерживать связь с Западом, но и Запад не хотел связей с Россией – обе стороны боялись. Однако еще в 1938 году, 16-летним парнем, я слушал немецкую радиостанцию, регулярно вещавшую из Москвы.

Надо сказать, передачи были неинтересные – сплошная пропаганда. Производство, визиты руководителей и так далее – это никого не интересовало в Германии. Была информация и о политических репрессиях в Советском Союзе.

В 1939 году, когда произошел поворот во внешней политике, когда Германия и СССР заключили договор о ненападении, мы увидели советские войска, солдат, офицеров, танки – это было очень интересно. После подписания договора сильно возрос интерес к Советскому Союзу.

Некоторые мои школьные товарищи начали изучать русский язык. Они говорили так: «В будущем мы будем иметь тесные экономические отношения, и надо говорить по-русски».

Только после начала войны с Польшей. В начале 1941 года чувствовалось, что отношения к СССР ухудшаются. Ходили слухи, что СССР собирается отказаться от экспорта зерна в Германию.После того, как Германия напала на СССР, чувства были очень разные. Некоторые считали, что через неделю все враги на Востоке будут уничтожены, как это произошло в Польше и на Западе.

Но старшее поколение восприняло эту войну скептически. Мой отец, воевавший в России в Первую мировую войну, был убежден, что мы не доведем эту войну до счастливого конца. В конце июня я получил письмо, в котором мне предписывалось в такой-то час такого-то числа быть в казарме воинский части. Казарма располагалась в моем родном городе, так что ехать было недалеко.

Меня готовили на радиста два месяца. Однако первое время я больше играл в теннис. Дело в том, что мой отец был знаменитый теннисист, и сам я начал играть с пяти лет. Наш теннисный клуб располагался недалеко от казармы. Как-то в разговоре я сказал об этом командиру роты. Он очень хотел научиться играть и тут же взял меня с собой на тренировку.

Так я вышел из казармы гораздо раньше других. Вместо строевой подготовки я играл в теннис.

Клаус-Александр Диршка: – Мы знали, что русские хотели напасть первыми, а мы их опередили. Англичане напали на Грецию, когда наши части уже стояли на русской границе. Часть наших войск была отправлена в Грецию, чтобы остановить англичан. Там у нас были большие потери.

Это нам помешало напасть на Россию весной.

Важно

Я попросился на войну в Россию добровольцем , чтобы защитить мою родину. Кроме того, я должен был еще полгода учиться в школе, а так я мог уже в нее больше не ходить. Я был в Гитлерюгенде, нас воспитывали в том духе, что молодым везде у нас дорога, а в армии есть масса возможностей. Потом, солдатом, я думал, что я идиот, мог еще полгода прожить дома, «как бог во Франции».

Правда, через полгода меня все равно бы забрали.

Фриц Виттман: — Если бы не жалкое положение, в котором мы тогда были, если бы не миллионы безработных, у которых не было никакой поддержки, Гитлер не имел бы никаких шансов прийти к власти. А так везде приветствовали Гитлера, как человека, который спасет Германию.

Мои родители не были большими сторонниками Гитлера, у нас висело не знамя со свастикой, а черно-красно-желтый флаг. Мой отец не был членом партии, но он не был против Гитлера. Я искренне верил в превосходство немцев над другими нациями.

Вскоре мы уже пели «Германия, священное слово» и «Пусть наши знамена реют в лучах утренней зари, которая укажет нам путь к новым победам или превратит нас в пепел». Последние слова мы как-то не воспринимали всерьез…

Я конечно был членом Гитлерюгенда и даже учился в школе вождей, хотя я, в общем, не хотел быть фюрером, но тогда это считалось национальным долгом. Пропаганда была хорошо поставлена. Надо отметить, что Гитлерюгенд был неплохой организацией.

В ней не воспитывали ненависть, мы культурно росли, проходили начальную военную подготовку, обучались обращению с оружием. Во время учебы в школе мы два раза по три недели ездили в специальный лагерь, в котором тренировались. Пели песни, путешествовали пешком, занимались спортом. Индоктринация гораздо сильнее происходила в школе.

Большая часть учителей были членами партии, они ходили в школу в униформе. Помню, на стене висел плакат: «Ты – ничто, твой народ – все».Когда готовят войну, говорят только о мире. Наш школьный учитель принес в школу большой плакат: «Мы так же привязаны к миру, как к чести и праву нашего народа».

Все говорили о мире, Геббельс всегда говорил о мире, о мире, о мире. Я часто себя спрашиваю, что думали взрослые, рассудительные мужчины, когда видели, что армия так вооружается. Надо же было головой думать…О том, что СССР наш враг об этом не говорили. СССР после пакта Молотова-Риббентропа не рассматривали как противника.

Я не могу много сказать, я был ребенок, но мне кажется, о войне с СССР никто не думал. СССР стал врагом за одну ночь, когда началась война.Для большинства немцев война с СССР была неожиданность. Но некоторые что-то предполагали, потому что Гитлер говорил, что наше будущее лежит на востоке: «Мы народ без пространства.

Совет

А там, на востоке, пространства достаточно. Мы это пространство заберем себе». Что-то в этом роде.Когда же началась война с СССР, то про Россию говорили плохо. Говорили, что русские примитивные, у них плохое оружие. Говорили, что мы быстро промаршируем до Ленинграда и Москвы. Мы были очень оптимистичны. Все изменилось после Сталинграда.

Эрик Бурхард: :- В конце марта 1941 года мы двинулись на восток, что нам предстоит, никто не знал. 22 июня 1941 года рано утром мы вступили в Россию. Мы наступали в направлении Лемберга (Львова) и Клева.

Нам никто ничего не объяснял. Мы были в армии и делали то, что делали все. Я бы никогда не пошел в армию добровольцем, я по характеру не солдат. На протяжении всей войны я ни разу никуда не вызвался добровольно – это была моя принципиальная позиция. Если у меня приказ, то я его выполняю, а нет – значит, нет. Добровольно я ничего не делал.

У нас в армии была поговорка: «Солдат не должен думать, он должен выполнять приказы». Обращение Гитлера нам не зачитывали. Мы перешли границу, началась стрельба, и нас атаковали русские танки.На Украине гражданское население встречало нас цветами. Однажды в воскресенье перед обедом мы приехали на площадь перед церковью в маленьком городе.

Туда пришли женщины в нарядной одежде, принесли цветы и клубнику. Я так считаю, что, если бы Гитлер, этот идиот, дал украинцам еду и оружие, мы могли бы идти домой. Украинцы сами воевали бы против русских. Позднее стало по-другому, но на Украине в 1941-м было так, как я сказал.

Про то, что делали с евреями, что творили полицейские службы, СС, гестапо, пехота не знала.Я воевал в роте снабжения – подвозил боеприпасы. Потерь у нас в роте не было ни от бомбежек, ни от партизан, хотя налеты русской авиации были постоянно.

Все были убеждены, что мы выиграем войну, это было очевидно, по-другому не могло быть!

Готтфрид Эверт: — Я весной 41-го в университет поступать собирался. Много учился и очень был удивлен, когда началась война. Ночными маршами мы вышли к границе с СССР.

Минимум неделю шли ночами и вышли к литовской границе где-то 20 июня, совсем незадолго, за пару дней до начала войны. Мы совсем не знали, что нам предстоит. Во время этого марша ходили тысячи слухов. По одной из версий Советский Союз должен нам был дать проход через Кавказ в Персию и оттуда в Африку. То, что мы нападем на Россию, никому и в голову не приходило.

Вечером, за несколько часов до начала войны, нам зачитали обращение Гитлера. Было сказано, что завтра в три утра мы наступаем, были выданы боеприпасы, и дело началось. Все было очень быстро. Возможности о чем-то подумать не было.

Обратите внимание

Помню, вечером ко мне подошел старый фельдфебель и как-то очень неуверенно и удивленно спросил: «Скажите, господин лейтенант, может, вы мне можете объяснить, почему мы нападаем на Россию?» Что я мог объяснить?! Такой приказ! Мы были очень удивлены. То, что наверху, руководство, знало, это понятно.

Но для нас, внизу, это был полный сюрприз. Полный! Но как солдат ты получаешь приказ и маршируешь выполнять – дело понятное.

Местное население нам было очень, очень радо. Когда мы переходили литовско-латвийскую границу, нас встречали пирожками и холодным молоком из ручья.

Я съел горячий pirog и запил его холодным молоком, в результате сильно испортил себе желудок.