Он хочет сделать Петербург лучшим городом мира. Он хочет, чтобы в нём жили его дети и внуки. Таковы естественные желания члена Общественной палаты (ОП), который рассказал корреспондентам Полит-грамоты о гражданском обществе в России, поделился своим взглядом на проблему мигрантов и будущее Петербурга. Наша персона Григорий Томчин — столичный житель, остающийся петербуржцем.

При создании вертикали власть теряется

— Общественная палата, согласно задумке властей, — один из основных выразителей гражданского общества. Как член ОП, что Вы думаете по поводу таких проявлений действий оппозиции (являющейся непреложной частью гражданского общества), как «Марши несогласных»?

— Убеждён: это крайняя форма протеста. Это признак того, что гражданское общество (если оно есть) исчерпало свои возможности, в результате неправильных действий власти его инструментов уже не хватает. Ведь что может сказать улица? Улица может сказать только «Долой!». Улица не всегда говорит даже, кого именно «долой». Просто — «долой!». Долой эту жизнь, которая сейчас есть. А гражданское общество не может так сказать, потому что оно само — часть этой жизни.

— В таком случае, как, на Ваш взгляд, должно влиять гражданское общество? Каковы, в этой связи, задачи Общественной палаты?

— Считаю, что принципиальная задача ОП, для выполнения которой этот институт и создавался, — публичное давление на власть с целью показать ошибочность тех или иных действий и решений. Вас интересует конкретика? Конкретика началась сразу. Только Общественная палата была создана, наши законодатели сразу наступили на больную мозоль: помните поправки к закону о некоммерческих организациях? И сразу ребята, что называется, попали: работа с этими поправками была своего рода отправной точкой, даже точкой становления Общественной палаты, без которой ОП, возможно, так и пребывала бы в аморфном состоянии.

— Для чего возникла Общественная палата?

— Прежде всего, и в этом была реальная необходимость, выпустить пар власть могла гораздо более дешёвым способом. Когда в стране с такой большой территорией, как Россия, выстраивается вертикаль власти, необходимо осмысление этого процесса. Мы, конечно, не Китай, не Индия, даже не Штаты — население России, скорее, среднее. При этом в России — ощущение страны, которая больше всех. Отсюда большое расстояние от человека до человека. Хотя в Питере, к примеру, запредельно европейская скученность — это, правда, никто не осознаёт.

Так вот… Когда возникает вертикаль, власть теряется, и не знает, что происходит внизу. Это как Вавилонская башня — её ведь изначально не построить. Когда же власть думает, что у неё есть вертикаль, работает сверху вниз, некоторые решения вызывают совсем не то, что хотелось. Ко второму сроку правления Путина это и выяснилось, а отправной точкой послужило принятие 122 закона. Все — и правые, и левые — были «за», и вдруг, вместо положительного эффекта, получили накат из всех слоёв общества: закон, и в особенности его исполнение раскритиковали простые люди и специалисты, даже сами чиновники. Все прекрасно поняли, что, задумав хорошо, власть приняла идиотское решение.

— То есть поиски обратной связи?

— Именно. Гражданского общества в России пока нет. Но его построение не бывает одинаковым даже в схожих друг с другом странах. В Швейцарии, к примеру, проходят референдумы на тему «как красить заборы», и это не шутка, а реальные референдумы. Потому что в Швейцарии это эффективно. А вот англичане никогда ни на какие референдумы не пойдут. У них демократия уже триста лет — правда, перед самой демократией они отрезали голову Карлу Пятому.

— Давайте подробнее о гражданском обществе.

— Давайте. Гражданское общество — это не только когда люди выходят на улицы. Последнее власти, конечно, не по душе. Да и договариваться не с кем: на улице особо не поговоришь. А в реальном гражданском обществе всегда есть, с кем договариваться. И у всех членов этого самого общества есть интерес, причём у одного человека этих интересов может быть много. Соответственно, несколько ипостасей. К примеру, любитель собак, по профессии арбитражный управляющий, является ещё и садоводом. Но в собачьем обществе он никогда не будет говорить с властью о садоводстве. У нас же приходит общество садоводов и начинает договариваться о пенсиях. Поэтому власть — а в России всё делается сверху — и придумала Общественную палату. Взяли людей, зарекомендовавших себя в обществе, — пусть они и строят гражданское общество! Не знаем, как, но пусть строят! Главное, что мы её, эту ОП, создадим. А в политику, в борьбу за власть, ей вступать не надо. То есть: политические партии не берём, губернаторов, госчиновников — тоже не берём. Берём общественников. Людей, во-первых, известных, во-вторых — относительно лояльных власти.

О лояльности

— Вас все персоны устраивают в ОП?

— Нет, не все. Вот, к примеру, Алина Кабаева и Ирина Роднина. Роднина — там, где надо. Кабаева… Тут всё зависит от человека. У той же Аллы Борисовны влияние идёт совсем не на гражданское общество. Кандидатура Пугачёвой была ошибкой, и власть поняла это очень быстро. Подбирая так и так, мы и получили этот конгломерат, в котором есть люди, дорожащие мнением своего сообщества (круг общественного общения) больше, чем членством в Общественной палате. Такие, как Генри Резник, который перед тем, как пойти в ОП, советовался отнюдь не с гиперлояльными людьми (та же Московско-Хельсинкская группа). И таких там немало. Тут и учёные, и академики… Пришли в Общественную палату и представители всех основных (и не совсем основных) конфессий. Просто потому, что они должны быть.

— Расскажите подробнее о структуре.

— Первые 42 члена — по инициативе Президента. Они выбрали ещё 42 человека, авторитетных в своих сообществах. Я, например, пошёл от российского общества оценщиков. Третья часть — региональная, наименее управляема властью. Это подборка своего рода «региональных бунтарей», но бунтарей не политических, — скорее общественных. Например, ректор Томского университета Майер. Что бы в области ни происходило, выйдет Майер, всем врежет, всем всё расскажет и покажет через призму образования и науки. И на это не могут не обратить внимание. Верно, что в Общественной палате — активные люди. Вопрос тут, скорее, в направленности.

Куда направлена работа ОП? В разные стороны. Порядок её деятельности только начал складываться, особенно учитывая недолгий срок существования этого института. И тут мы встречаемся с недостатками организационного характера. Например, когда палата проводит свои экспертизы, наш темп не совсем совпадает с темпом Правительства и Госдумы. Мешает несогласованность действий разных органов. Сейчас мы стремимся к тому, чтобы это как-то совмещалось, делаются поправки в законодательство. Сейчас по просьбе ОП этим занимается и ваш покорный слуга. Наша задача — ввести обязательность рассмотрения экспертизы, если Общественная палата этого захотела. Ввести экспертизу уже действующих нормативных актов. Главное, что все полномочия прописаны — недостатки же мы устраним.

— Чиновники Вам не мешают в работе?

— На первом же заседании Общественной палаты Владимир Путин сказал, что чиновники, мол, вас любить не будут — напротив, они постараются всячески вам противодействовать. Поэтому, если что, обращайтесь. Но по всякому поводу беспокоить Президента не будешь — нужна процедура. Её-то и надо создавать. Кстати, на сказал бы, что чиновники целенаправленно противодействуют — просто где могут, не делают, воспринимая общественные инициативы как назойливую муху. Не скажу, что это будет стопроцентно эффективно и жизнь сразу улучшится… Но порядок определённо нужен.

— Проблема мигрантов — одна из острейших для современной России. И здесь Ваше отношение к ней толерантное…

— Видите ли, власть понимает эти проблемы, понимает, что мигранты нам нужны, но до сих пор не понимает, как действовать. Власть хочет, чтобы эти мигранты укладывались в понимание великой России. «А вот если бы нам собрать всех тех русских, которые уехали за последние 150 лет, вот было бы хорошо!». И возникает иллюзия, что это и правда хорошо: люди начинают действовать. Но тут-то в обществе и появляется это знаменитое «понаехали тут!». Шовинизм, преступления на межнациональной, межэтнической, межрегиональной почве — «мы Смоленские, а мы — Рязанские». Но ведь это всё равно что «мы с этой улицы, а мы — с той». Когда «Понаехали тут!» переходит в деление территории по принципу «Не ходи в мой садик!», общество «примитивизируется» до уровня песочницы.

На Волынском переулке

— Москву хорошо знаете? Или Вам, коренному питерцу, всё-таки ближе Северная столица. Есть ли в Питере особенно дорогие для Григория Томчина места?

— Москву знаю не хуже многих москвичей, и историю, и то, что происходит сегодня. Какое у меня любимое место в Питере? Много, много мест. Пространство между Новой Голландией и Никольским собором; прекрасно себя чувствую на Волынском переулке, где я родился. Там — Кирха, шведская, голландская церкви, старинные домики… Такая спокойная российская Европа.

— Каково, на Ваш взгляд, будущее этой «российской Европы»? В частности, в отношении проекта развития Петербурга, которым Вы занимаетесь?

— Эта работа идёт с 2002 года. Институт города разрабатывает проект развития Питера на пятьдесят лет вперёд. И в процессе этой работы проявилась взаимосвязь Петербурга и России в целом. Развивается Питер — развивается Россия. Россия уходит в тупиковый изоляционизм — Питер тоже стагнирует! Поэтому если Российская Федерация будет транзитной страной между Европой и Юго-Восточной Азией, Питер будет в центре событий — при определённой доле толерантности, конечно.

— Несмотря на то, что Вы активно занимаетесь общественной деятельностью, давайте поговорим немного о Вашей семье. Расскажите, пожалуйста, о Вашей внучке…

— Хотите диалог?

«- Дед, а ты в политике работаешь?

— Да, в политике.

— Ну и как она, политика?

— Ну-у, интересно работать, мне нравится.

— А вот смотри: ты пришёл, политика закрыта. Что тогда будешь делать?..»

Вот такие у нас беседы. Знаете, я очень хочу, чтобы мой родной город жил, развивался и процветал. Только тогда я уверен, что мои дети и внуки, а потом их дети и внуки, останутся жить в Петербурге. И будут здесь счастливы.

Беседовал Андрей Сошников,
фото — Дмитрий Жаворонков,
Полит-грамота