С журналистом и писателем Ильёй Стоговым мы встретились в конце лета у станции метро «Купчино» (о кризисе пока речи не шло). Он стоял под памятником солдату Швейку и смотрел вдаль из-под любимой кепки. Я поздоровалась и подтвердила свою готовность взять у светоча современной российской литературы интервью. Светоч застенчиво спросил: «Настя, у вас есть 20 рублей? Пожалуйста, угостите меня вишневым соком». Мы пошли в кафе торгового комплекса «Балканский». Пошли поговорить о литературе, антифашистах, понтах и политике.

Бухгалтерия

— Илья, расскажите, пожалуйста, немного о таинстве книгоиздательства. Мой друг очень хочет написать и опубликовать книгу о питерских антифашистах. Что вы могли бы ему посоветовать?

— А каким тиражом, по-вашему, выходит книжка?

— Например, несколько тысяч.

— Да, что-то около того. Тиража в миллион экземпляров вообще не бывает. Один раз произошел прецедент, когда напечатали 200 тысяч книг. Это абсолютный рекорд. Никто к нему даже близко не подошёл. У «Гарри Поттера» 35 тысяч экземпляров. Потом может выйти ещё один тираж, ещё 35 тысяч книг. У Дарьи Донцовой выходит по 250 тысяч, но это вообще особая сфера. А для нормального романа 5 тысяч — это уже очень хороший тираж. Он быстро продаётся, потом можно ещё допечатать и т. д.

Отпускная цена издательства для магазинов — это 2-3 доллара. Остальное накручивает уже сам магазин. Там книга продается по 10-12 долларов. То есть суммарный бюджет одной книжки, издаваемой тиражом в несколько тысяч экземпляров, примерно 15 тысяч долларов. В эту сумму входит бумага, типография, труд наборщиков, верстальщиков, корректоров. Плюс что-то ещё должен нажить сам издатель. Роялти автора составляет 10-15%. То есть с этой суммы ты как писатель получаешь 1,5 тысячи долларов. И когда вы в следующий раз будете смотреть телесериал про богатых писателей, сразу делайте скидку на все эти финансовые моменты.

— Обязательно буду.

— С деньгами всё понятно. Дальше. Слава. Слава вашему другу-антифашисту тоже не светит, потому что в России сегодня издаётся 3 миллиона наименований книг в месяц. То есть пока мы тут с вами сидим, пока вы вот это пиво пьёте, уже вышло как минимум 4-5 новых книжек. Новых наименований. При этом количество читателей не увеличивается. Количество читателей составляет около 7% любой человеческой популяции. Это те люди, которые, даже если их палкой бить по голове, всё равно будут продолжать читать книжки. Хоть в тюрьму их за это сажай. С другой стороны, есть 7% людей, которые ни за что не будут читать книжки. Ну не могут они, не любят. Остальная аудитория — этакая неопределившаяся: может, читать, а может, не читать.

Один мой приятель, московский функционер, любит выступать с лекцией «Как скоро наступит тринадцатый век?». В тринадцатом веке умение читать было как умение шить. Вот я, например, не умею шить и никогда не буду уметь. Сейчас не уметь читать неприлично, и все умеют читать. Но эта ситуация ненормальная. Нормальная ситуация была в тринадцатом веке, когда кто-то умел шить, а кто-то — читать. И эти люди могли друг другу не завидовать: одни это умеют, другие — то.

В нашей стране 3 миллиона книг и 3 миллиона читателей. Поэтому ваша гипотетическая книжка про фашизм и антифашизм найдет примерно 700 читателей. Среди них вы, скорее всего, будете иметь культовый статус, но обещать, что вы прославитесь, я не могу. Одно время считалось, что скинхеды — это жареная тема. Люди приносили мне какие-то тексты, но без слёз их читать было невозможно. Человек написал: «Скинхеды — это люди, которые бреют голову. Они не любят иностранцев». Зашибись! И он ещё считает, что эта книжка будет продаваться по 10 долларов. Кто готов потратить свои кровные 10 долларов, чтобы узнать вот эту головокружительную информацию?

В книжке, прежде всего, должны быть люди. Главная истина, касающаяся книжек, звучит очень просто: людей всегда интересуют другие люди. Абстрактная информация о чём бы то ни было мало кого волнует. Должны быть какие-то нестандартные биографические ходы. Вот человек сидел-сидел и вдруг что-то сделал, пошёл с чем-то бороться. А читатель подумает: «А я-то, дурак, всё сижу и не иду ни с кем бороться».

«Я им сказал, что они козлы»

— Спасибо, Илья, очень хороший совет. Следующий вопрос — про понты. Не удивляйтесь. Просто мне буквально вчера один молодой оппозиционер сказал, что с моими понтами было бы гораздо комфортнее в Москве, чем в Питере. Я искренне не понимаю, что он имел в виду под этим неприятным словом. А как у вас с понтами?

— У меня нет никакого отношения к понтам. Боюсь, что я даже никогда не думал на эту тему. Если вы не знакомы с подробностями моей биографии, могу лично для вас провести краткий курс стогововедения.

— Будьте столь любезны.

— Я окончил школу, и за следующий год меня выгнали из четырёх ПТУ. Потом меня постоянно выгоняли с каких-то работ. В 90-е годы я был политически ангажирован и во всё это сильно врубался. Вот сейчас спроси меня, за Второй я или за Третий Интернационал, так я даже не найдусь, что ответить. А тогда я не очень понимал позитивную программу, как должно быть, но я очень чётко понимал негативную. Я понимал, что так, как было, я не хочу. Это сейчас люди немножко подзабыли всё это, носят модные футболки с надписью «СССР». У меня лично всё, что связано с СССР, вызывает резкий негатив. Мне тогда было реально плохо. Если бы СССР остался, я бы уже сидел в тюрьме. Мне не нравились военкоматы, не нравилась вот эта обязаловка, что всем работать надо. Мне тогда вообще ничего не нравилось. У меня к советской власти были чисто эстетические претензии: она была серая, неяркая, тусклая. Бесконечные тупые рожи начальников мне категорически не нравились. А то, что происходит какая-то там перестройка, мне очень нравилось.

Я читал газету «Смена», которая в 90-м году воспринималась как луч света в тёмном царстве. Я дошёл до этой самой газеты «Смена» и говорю: «Ребята, давайте, я к вам устроюсь хоть полы мыть». Мне было 19-20 лет. Идея была такая, что скоро некие плохие люди — КГБ, фашисты или общество «Память» — придут всё громить, а тут я. А я, в общем, тоже крепкий парень, и вот мы ещё посмотрим, кто оттуда живым уйдёт. А «Смена» — это в принципе комсомольская газета, им такой ракурс был не очень понятен. Они спрашивают: «Ты чего хочешь-то?» Я говорю: «Я работать хочу». «Журналистом, что ли? Статью принёс? Так ты её вот туда отдай». Я думаю: «Ни хрена себе! То есть это можно вот так с улицы прийти и статью принести? Пойду напишу».

— И про что написали?

— Про панк-рок. Потом выяснилось, что статья про панк-рок в городской газете «Смена» никому не нужна, её там даже не читал никто, там она провалялась неделю. Потом я со своей будущей женой поехал в Москву, просто зашёл в журнал «Ровесник» — по тем временам этакий русский «Rolling Stone». И мою статью взяли. Мне позвонили через неделю и сказали: «Парень, мы тебя берём в штат». Там было восемь штатных сотрудников, включая главного редактора и уборщицу. И меня брали девятым. Более того, за счёт ЦК ВЛКСМ мне сняли квартиру в Москве.

Суммарный тираж моих книжек скоро составит два миллиона. Но я знаю кучу людей, которые никогда не слышали о том, что я вообще пишу книжки. Зато я до сих пор встречаю людей, которые помнят мои статьи в «Ровеснике». Тогда это был высший пик моего успеха.

— Да уж, как говорится, внушает… Что же было дальше?

— Потом всё развалилось, я перебрался в Питер, много кем здесь пытался работать, пытался и за границей жить. Потом женился, у меня появился ребенок, и возникла потребность как-то зарабатывать. И вдруг стало возможным зарабатывать, публикуясь в газетах. До книжек ещё далеко было. И я работал в газетах. У меня есть диплом о том, что я лучший журналист города, обладатель всяких журналистских премий. То есть я уже был очень крутой журналист и мог абсолютно не париться. И в тот момент, когда я понял, что могу не париться, я забил на всё, ушёл, со всеми разругался. Потом хлопнул этот самый дефолт, у меня вообще денег не было, мне пришлось работать пресс-секретарём в казино. Это абсолютно бандитское место: не вышел на работу — могли просто приехать и застрелить. Времена были реально тяжелые. И тут я написал пару книжек, и всё стало зашибись. А особенно то, что меня изо всех сил стало перекупать самое крупное издательство в стране — «ЭКСМО». Это действительно очень большое издательство, именно оно выпускает столь любимую нашим народонаселением Донцову. У меня гонорары сразу в десять раз скаканули. В Петербурге я получал 500 долларов за книжку, в Москве я стал получать 5 тысяч долларов за книжку, а на момент 2001-го года это было просто очень до хрена. Это не как сейчас 5 тысяч долларов, а как сейчас 25 тысяч, наверное. И в тот момент, когда у меня всё стало вообще зашибись, я и из «ЭКСМО» ушёл. Я им сказал, что они козлы, что они не знают Тимура Новикова, не понимают, что такое петербургский рейв, все они пидорасы, и до свидания. Вернулся в крошечное андеграундное питерское издательство, о котором вообще мало кто слышал. Называется оно «Амфора». Они выпускают книжек в год чуть меньше, чем «ЭКСМО» в неделю. Тут пришёл Лев Яковлевич Лурье и говорит: «Илья, какого хрена ты сидишь дома? Работай телеведущим».

— Так появилась передача «Неделя в большом городе» на «Пятом канале»?

— Да. Вы знаете, телевидение — это какая-то совершенно уникальная штука в смысле удовлетворения амбиций. Хочешь быть звездой — иди на телевидение. Это просто труба! Я заходил в переполненную маршрутку, думал: «Ну ладно, я постою в уголочке», — и тут женщины вставали и говорили: «Садитесь! Не надо стоять! Такому, как вы, нужно сидеть!» Или я спускался в метро на эскалаторе, а люди показывали на меня пальцем из противоположного угла: «Вон, вон он поехал!» Я из «Купчино» ездил на «Петроградскую» на работу. Сижу я как-то в вагоне метро, народу немного, напротив меня сидят какие-то две девицы. И вдруг я вижу: какие-то странные пертурбации происходят. Они посидели, пошушукались, потом одна пересела ко мне, затем другая. Оказалось, они на телефон со мной фотографировались! И когда мне начали выдавать какие-то призы Евразийской телевизионной академии за то, что у меня лучшее развлекательное шоу на территории всего СНГ, я и оттуда ушёл. Передача была, вообще говоря, про культуру. С людьми общался, сюжетики показывал…

Это я всё к чему? Меня про понты спрашивать бессмысленно. Я человек, который каждый раз губит свою биографию так, что про какие-то там понты вообще нечего говорить.

— Спасибо. С понтами теперь всё понятно.

— Ещё маленькое дополнение. В 90-м году в России было совершенно нечего жрать. То есть сказать, что было хреново — это ничего не сказать. Было реально очень хреново. И тут у меня нарисовалась какая-то девушка из Германии, сказала: «Всё, парень, я беру твою биографию в свои руки. Ты будешь моим бойфрендом, приезжай в Германию, все дела». Она жила в самом центре Западного Берлина, она готова была меня кормить, поить, содержать просто за то, что я такой прекрасный. А я должен был у неё дома лежать на диване и не париться. Мне было 19 лет, и такая тема воспринималась не как тяжкий долг, а как дар небес. У меня тогда были свои представления о том, как должен выглядеть прогрессивный молодой человек. Например, купить здесь косуху было вообще нереально. На весь город было, допустим, семь косух. Из них пять было у завсегдатаев питерского рок-клуба. А мне эта девушка покупала настоящую косуху из хорошей немецкой кожи, а не какой-нибудь румынской. Я приехал, посмотрел на всё это, плюнул, нарезался, подрался с этой девицей, через неделю приехал обратно в Россию. А до этого я искренне думал, что насовсем уезжаю. Вот и все понты.

Путин не с Луны свалился

— Отличная история! И напоследок давайте немного поговорим о политике. Только не о взрослой и скучной, а о молодёжной. Как вы относитесь к участию российской молодёжи в оппозиционной деятельности?

— Ну, тут ведь как… Кто в молодости не был радикалом, у того нет сердца. А кто к зрелости не стал консерватором, у того нет мозгов. Это не я сказал, а сэр Уинстон Черчилль. Может быть, у меня после молодости какие-нибудь другие органы не работают. Печень, скажем. А с сердцем у меня всегда всё было в порядке. У меня три раза был сломан нос, два ножевых ранения на теле, и чего только нет. И упрекнуть меня в том, что я конформистский подонок, вряд ли будет уместно. Но я всё-таки думаю, что сейчас мною движет не приспособленчество, а именно вот эта зрелость, которая иногда включает мозги.

Большинство ваших юных товарищей по оппозиционной борьбе в 90-е годы только родились, то есть когда 90-е закончились, они даже в школу ещё не ходили. И я всем им могу только горячий привет передать. Прежде чем смело утверждать, что ты против чего-то борешься, надо хотя бы попробовать взглянуть немножко шире. Путин со всеми своими ублюдскими минусами не с неба свалился и не с Марса прилетел, всё тут оккупировал и беднягу Ходорковского в тюрьму посадил. Это не просто закономерность, это вообще единственно возможный результат тех самых 90-х годов. Потому что, когда развалилось всё, когда президент Ельцин десять лет вообще ничего не делал, а весь государственный аппарат разложился на корню, людям сказали: «Делайте, что хотите», — люди и стали делать. Но на смену этой коммунистической номенклатуре пришли не романтики типа Явлинского, а конкретные пацаны, которые стали делать всё по-своему. И я помню, например, 1995 и 1998 года, когда я ни разу зарплату не получил. При этом я за словом в карман не лезу, всё это время я был лучшим журналистом Петербурга и самой яркой звездой. И даже мне не платили. Что уж там говорить про всяких горняков, рыбаков и прочих.

— Учителей, врачей…

— Учителям и врачам туда и дорога, я считаю. По крайней мере, учителям. Врачи-то своё в любое время получали. Приезжают к какому-нибудь больному, а он им: «Вот все мои деньги — вылечите, пожалуйста». Так что за врачей беспокоиться не стоит. А что касается учителей, то наша школьная система — это и есть Югенд в чистом виде. Но сейчас не об этом. Сейчас о Путине, да? Всё время кто-то у нас говорит: мол, Путин придушил демократию. При этом возникает логичный вопрос: а была ли вообще эта самая демократия? На мой взгляд, количество власти в обществе всё время приблизительно одинаковое. И демократические общества — это те, в которых народ часть этой власти берёт себе. Она же, по большому счёту, лежит под ногами, надо её просто поднять. Например, собираются жители соседних домов — решают дорожку заасфальтировать. Собираются жители городов — решают убрать «Газпром». И так далее. То есть просто берут себе часть властных функций. Если народ на протяжении 15 лет не брал — ему тупо совали власть, а он говорил: «Мне не надо! Я не беру!» — как тут мог не появиться человек, который рано или поздно сказал: «Ну, хорошо. Раз вы не берете, тогда я возьму»?

Это не Путин диктатор, это ты идиот. Ты вот иди прямо сейчас и делай! И никто тебе не откажет. Принято считать, что сейчас у нас нет демократических возможностей, как нет и свободы слова. Лично я выпускаю такие книжки, которые хочу. Мне никто ни разу слова не сказал. У меня книжка с биографиями десяти самых богатых людей страны, которую я с ними не согласовывал. Я в ней написал всё, что я думаю. Никто меня не застрелил. Ещё у меня есть книжка про скинхедов, про самое громкое дело, которое напрямую бьёт по имиджу нашего губернатора. Никаких сигналов не было. А книжка до сих пор издаётся, выходит на аудионосителях. Иллюзия, будто Путин взял власти больше, чем он мог взять, происходит от банального незнания фактов. И говорят об этом в основном в Москве и Петербурге. Когда у меня появились деньги от книжек, я стал много ездить, причём не за границу, а именно по стране. И ни в Нарьян-Маре, ни в Кызыле — столице Тувы — люди против Путина ничего не имеют. А почему? Потому что они понимают, что в Нарьян-Мар не ведёт ни железная дорога, ни автомобильная трасса. Туда можно добраться только на самолете. И на протяжении всех 90-х годов продовольствие туда завозили очень хреново. Могли просто не завезти, и целую зиму город Нарьян-Мар — маленький, но всё-таки город — жил без еды. А сейчас еду привозят регулярно. Такие люди к Путину относятся совершенно иначе, нежели ваши шестнадцатилетние оппозиционеры. Они говорят: «Ни хрена себе! Человек-то реально делом занимается!» И когда Путин на пресс-конференции сказал, что он восемь лет пахал, как раб на галерах, я понимаю, что он делал: в том числе привозил продовольствие жителям Нарьян-Мара.

В Кызыл тоже невозможно простым путём добраться. Там идёт всего одна дорога через горы, причём официальная статистика по этой дороге такая: из 150 машин, выезжающих из Абакана, до Кызыла доезжает 149. Это такая лотерея. Пока я ехал по этой дороге, на моих глазах произошло два дорожно-транспортных происшествия. Там шквальные ветра всегда. На границе между областями стоят ментовские КПП. Мы медленно проезжали на автобусе, и гаишник попросил открыть капот. Водитель открывает капот, а его просто ветром отрывает от автобуса и уносит! А когда я обратно ехал, мне рассказали чудную историю про рейсовый автобус. В кузове все спали, а водитель буквально пописать отошёл, автобус на ручник неплотно поставил. Вернулся — а машина упала со 150-метровой высоты в пропасть! И все, кто с водителем вышли пописать, выжили, а все остальные упали. Вот такая дорога. Эти люди относятся к Путину совершенно иначе, чем московская и питерская молодёжь. Они понимают, что если не будет жёсткой центральной власти, то они там просто сдохнут с голоду. Поэтому если Явлинский, как полевой командир, наденет берет и скажет: «Мужики, берем Кремль!» — все эти кызыльские охотники приедут и будут отстреливаться за Путина до последнего патрона. То есть то, что у Путина 80% поддержки всегда было и никогда ниже не опускалось, — результат того, что эти люди видят: он выражает их интересы. А ваша оппозиционная молодёжь находится по другую сторону баррикад, их интересы Путин не выражает.

В каждой стране жители городов отличаются от жителей деревень, но только в России это выглядит так, как будто у нас живёт два абсолютно разных народа, которым вообще трудно между собой договориться. Я приезжаю в провинцию с каким-нибудь московским светским редактором — таким гламурным пареньком — и вижу, что он боится местного населения. Он понимает, что вокруг него чудовищные мужики, пьяные, небритые… Да они могут быть чисто выбритыми, трезвыми и даже матом не ругаться, но при этом я вижу, что эти мужики точно так же боятся этого гламурного редактора: он весь в татуировках, штаны у него висят… Ладно, если просто педик, а вдруг террорист? Да он вообще какой-то неадекватный! И вот люди сидят и боятся друг друга. Кошмар просто.

Когда мне было 17 лет, многие говорили: советское значит плохое. Это звучало нормально, потому что поздняя советская власть реально воспринималась как иностранная оккупация. Это не наша власть, мы её не выбирали. Но хорошо ли сейчас, когда по-прежнему многие молодые люди говорят: «Эта страна мне не мать»? Это нормальная позиция, она мне очень знакома, я и сам так долгое время говорил. Но вот теперь дорос почти до сорока лет и вижу, что, например, французы могут критически относиться к своему государству, но они понимают, что это их государство и это им самим нужно что-то предпринять, чтобы это государство как-то переделать. Какой-нибудь там Йошка Фишер, который в молодости ходил на демонстрации и мочился с полицией, становится депутатом Бундестага. То есть он преодолел свой радикализм и пошёл что-то реально менять. Мол, ребята, вы всё делаете неправильно, а я знаю, как правильно. Давайте, я тоже поучаствую. Да, вы мне не нравитесь, но я буду с вами работать…

— А что у нас?

— А в России основная претензия оппозиции к существующей власти звучит так: «Да чтоб вы, суки, сдохли! Чтоб вас вообще не было! Мы даже к власти приходить не хотим, но вы нам о-о-очень не нравитесь!!!» Вот, например, Лимонов, Каспаров. У них есть сколько-нибудь адекватная политическая программа? Нет! Лимоновская программа — это, на самом деле, путинская программа. Всё, о чём газета «Лимонка» писала на протяжении 90-х годов, сегодня воплощено в жизнь. Этот несчастный ветеран Кононов из Прибалтики… За него лучшие адвокаты страны вбиваются. И рубежи наши защищаются, и зарплаты внутри страны повышаются за счёт того, что вне страны мы газ подороже продаём. Это всё «Лимонка» предлагала в 90-е годы, а Путин воплотил в 2000-е. Что сейчас Лимонов может предложить другого? Он должен был бы честно сказать: «Я согласен. Я это хотел — он это сделал». А он говорит: «Не хочу Путина. Я его ненавижу!» В чём причина? В неконструктивности нашей оппозиции. Она не готова сказать, как надо. Она просто «против». И непонятно, за что «за». А вот это мне уже неинтересно.

К сожалению, ситуация в России, чего ни коснись — хоть культуры, хоть политики, хоть церкви, — всегда выглядит примерно таким образом. Например, все эти бюрократы советского образца, которые сегодня находятся у власти, не вызывают у меня ничего, кроме чисто эстетического отвращения. Они мне не подходят, они плохие. Но те, кто против них, вся эта оппозиция — она уже не просто плохая, а омерзительная. «За» них я готов быть ещё меньше. Мой выбор всегда не между белым и черным, то есть хорошим и плохим, а между плохим и очень плохим.

Теперь о шоу-бизнесе. Вот, скажем, группа «ВиаГра» — это хорошо или плохо? Это, конечно, плохо: они не сами пишут себе тексты, поют под фонограмму и т. д. Но когда я смотрю на русский рок, я понимаю, что «ВиаГра» всё-таки лучше. Потому что эти подагрические рокеры, эти пожилые бунтари — они точно такие же, как «ВиаГра», только на них ещё и смотреть не так приятно. И так во всех сферах.

— Илья, огромное спасибо за интервью. Удачи вам во всех областях деятельности! С нетерпением будем ждать ваших новых произведений.

Беседовала Анастасия Иванова,
специально для Полит-грамоты,
Фото — из личных архивов Ильи Стогова